Последняя капля терпения Пэй Сяои была окончательно стёрта странным, нездорово-горячечным блеском в глазах Чу Цзиньжаня. Ему доводилось видеть такие взгляды и раньше, но исходили они всегда от особ женского пола, а те всё же соблюдали некую скромность и не вели себя подобно… взбесившемуся табуну лошадей, готовому вырваться из тела и наброситься на него напрямую. И хотя по сравнению со всеми опасностями и коварством человеческих сердец в этом намерении таилось не больше угрозы, чем от лёгкого зимнего ветерка, от долгого дуновения холодного ветра можно и простудиться. Особенно если человек, от которого веет этим ветром, обладает ограниченной внутренней энергией, но пылает с прежним усердием.
К счастью, теперь с этим было покончено.
Прождав добрую половину дня, Чу Цзиньжань так и не дождался ответа на вопрос о благородной фамилии красавца, зато услышал проявление заботы:
— Ты ещё можешь бежать?
Хотя в данный момент он сам лежал пластом, словно размоченная в грязи глина, а тот стоял прямо и несгибаемо, как сосна; хотя его собственный дух едва теплился и лицо было перепачкано сажей и пылью, а у собеседника не растрепался ни единый волосок и в ясных глазах сияли звёзды — всё же три дня и три ночи бок о бок провели не просто так, и его упорство было вознаграждено искренностью! При этой мысли у Чу Цзиньжаня защемило в носу и защипало в глазах, а голос задрожал:
— Пусть даже сам Небесный Владыка явится, я с места не сдвинусь, но услышать от тебя такие слова перед тем, как меня схватят… о большем и просить нельзя!
Пэй Сяои удовлетворенно кивнул:
— Вот и отлично.
Чу Цзиньжань не понял, к чему были эти слова, да ему было и неважно: сейчас он отчаянно пытался подняться, чтобы своими испачканными пальцами дотронуться до лица красавца…
— Береги себя.
— Ничего-ничего, я сам встану, поддерживать не надо…
Свист-взмах —
Тук-тук-тук-тук-тук —
Красавец вовсе не собирался его поддерживать.
Красавец сбежал!
Чу Цзиньжань вытаращил глаза, и его протянутая рука так и зависла в пустоте: убирать её не хотелось, а схватить было уже некого — просто до слёз, до боли в сердце.
В обычное время с его навыками цигуна он догнал бы беглеца в два счёта, но сейчас… о чём говорить, если даже до брата-красавца, сохранившего всю свою внутреннюю энергию, ему было далеко — пожалуй, он и до Дин Жошуй, не умевшей сражаться вовсе, не добрался бы даже до края её одежды. Очевидно, брат-красавец только этого момента и ждал, чтобы без малейших усилий оставить его далеко позади.
Ну не ирония ли судьбы:
Опавшие листья страстно стремятся за ручьем,
А равнодушный ручей влюблен вовсе не в них!
Сердце жестоко, словно у ядовитой змеи, а характер твёрд как железо,
И хоть красотой превзойди весь свет — всё равно пропадешь впустую!
…
Когда Го Пань настиг полуразрушенный храм, перед его взором предстал Чу Цзиньжань, который прямо поверх стиха об увядшей душе дописывал стихотворение о безжалостном разрыве.
Изначально Го Пань планировал найти брешь в крыше и подойти незаметно, бесшумно, но затем заметил, что противник целиком и полностью погружен в пучину столь бурных эмоций, что совершенно потерял бдительность. Осмелев, он тихо проскользнул внутрь — и обнаружил, что этот тип снова принялся измазанными в крови пальцами выводить бессмысленные вирги на клочке рваной ткани.
Три дня и три ночи его топор Судьи не оставил на теле «подозреваемого» ни единой царапины, зато сам «подозреваемый» успел до крови искусать себе два пальца. О времена, о нравы… человеческие сердца поистине непостижимы.
Закончив с сочинительством, «подозреваемый» аккуратно свернул тряпицу, бережно спрятал её за пазуху и лишь после этого поднял взгляд на Го Паня:
— Прибыл?
Го Пань на мгновение замер, а затем всё понял: его вовсе не не заметили, его ждали именно в этот момент. Не колеблясь больше ни секунды, он тут же вытащил из-за пазухи верёвку и туго-натуго скрутил пленника, пока тот не передумал.
Чу Цзиньжань, ощущая его мощную и ровную внутреннюю энергию и наблюдая за уверенными, сильными движениями, проникся к нему таким благоговением, что слова сорвались с языка сами собой:
— Великий герой, как ваше благородное имя? В каком уезде изволите служить?
Ладно, узнать прекрасное имя красавца не удалось, но хоть имя доблестного мужа, взявшего его под стражу, узнать необходимо!
— До звания великого героя мне далеко. Зовут меня Го, а по имени — Пань. Службу в уездах не несу, я просто человек из мира Цзянху.
Го Пань всегда странствовал по Цзянху с открытым сердцем.
Чу Цзиньжань остолбенел, подозревая, что ослышался.
Го Пань, в кругах Цзянху известный под прозвищем Судья, дал себе зарок искоренить всю несправедливость на свете: встречал злодеев — наказывал их, встречал преступников — отправлял за решетку. Хотя и в имени, и в прозвище его присутствовал иероглиф «судья», поступал он ровно наоборот: лишь ловил, но не судил. Особенно если речь шла о подозреваемых — их он непременно доставлял властям для вынесения приговора; если же это были распри в Цзянху, в которые чиновники не хотели или не могли вмешиваться, он передавал человека той школе или секте, которую считал наиболее подходящей для вершения правосудия. Однако мир Цзянху был запутан и сложен, крупные секты переплетены тысячами нитей, и зачастую то, что Го Пань считал «подходящим», далеко не всех устраивало. Со временем его репутация в боевых искусствах стала двоякой: те, кто любил его, восхищались его ненавистью ко злу и умением отличать черное от белого, а те, кто ненавидел, обвиняли в излишней самоуверенности и навязывании своей воли. Но в одном сходились абсолютно все: если Го Пань положил на кого-то глаз, то бежать было бесполезно хоть на край света.
Наконец Чу Цзиньжань пришел в себя и едва не залился горькими слезами:
— Брат Го, почему ты сразу не назвал своё имя? Скажи ты об этом раньше, разве стал бы я мучиться все эти три дня? Я бы с самого постоялого двора пошел с тобой!
Го Пань дернул уголком рта:
— Ты же бросился наутек с первой же секунды. Стоило мне хоть чуть-чуть ослабить бдительность, как ты бы ускользнул, разве до того было, чтобы именами называть.
Чу Цзиньжань скорбно воззрился на небеса:
— Знал бы я, ни за что не стал бы доводить искусство легких шагов до такого совершенства…
Го Пань:
— …
Не видь он своими глазами, что тот никого не убивал, он бы прямо сейчас разрубил этого болтуна топором на куски!
Словно устав от того, что Чу Цзиньжань непрерывно треплет ему нервы, Го Пань только поднял его с земли, как вдруг осознал неладное:
— А где твой старший соученик?
Это была самая больная тема, и Чу Цзиньжань почувствовал, что внутри у него всё горит огнем:
— Умер!
Го Пань опешил, подумав про себя: еще полчаса назад он бежал со всех ног, с чего бы ему вдруг умирать? К тому же, даже умерев, человек оставляет после себя тело.
Заметив замешательство на лице стража порядка, Чу Цзиньжань благосклонно пояснил, хотя в голосе его сквозило немалое раздражение:
— В моём сердце он уже мертв!
Го Пань мгновенно всё понял: этот спутник просто бросил товарища по секте и сбежал первым. Ну да неважно, сперва он доставит к властям того, кто под рукой, а с остальными разберется…
Хлоп!
Го Пань, погруженный в свои мысли, почувствовал внезапное онемение в запястье, и пальцы, сжимавшие верёвку на теле Чу Цзиньжаня, сами собой разжались. Сердце его пропустило удар. Он уже попытался нашарить за спиной тяжелый топор, как вдруг в воздухе свистнуло несколько скрытых метательных камней. Мгновенно попав в несколько жизненно важных точек на его теле, они сковали его мышцы парализующей судорогой. О том, чтобы применить внутреннюю энергию или взмахнуть топором, не могло быть и речи — даже пошевелить пальцем стало невероятно трудно!
Внезапный поворот событий ошеломил Чу Цзиньжаня, но быстро сообразив, что Го Пань полностью обездвижен, он тут же забыл о недавней обиде, а его тяга к прекрасному вновь обрела свободу:
— Я же знал, что брат-красавец не бросишь меня в беде…
— Как бы мне ни претило это признавать, но похоже, он действительно полон решимости бросить тебя на произвол судьбы, — у входа в храм появилась фигура. Это был вовсе не брат-красавец, а мужчина в длинном халате, с первого взгляда напоминавший какого-нибудь счетовода. — Впрочем, не переживай, я уже помог тебе задержать этого человека, так что скоро вы воссоединитесь.
У вошедшего были правильные черты лица, густые брови и большие глаза — он вполне мог бы выглядеть человеком благородным и исполненным праведности, если бы не лукавый блеск фанатичной страсти к деньгам, неизменно плясавший на самом дне его глаз и полностью разрушавший это впечатление неподкупности.
— Ци Ваньгуань? — Чу Цзиньжань не ожидал встретить здесь знакомого. Впрочем, знакомыми их назвать было трудно — они лишь однажды пересекались в лечебнице Дин Жошуй.
Ци Ваньгуань, глава Ваньгуаньлоу, владел искусством метания скрытого оружия так искусно, что оно казалось божественным, но при этом принципиально не лишал людей жизни. В мире Цзянху Ваньгуаньлоу не считалось солидной или благопристойной школой: у них не было ни традиционных тайных техник боевых искусств, ни строгой дисциплины или разветвленной структуры. Так, с полсотни разрозненных людей, которые следовали простому принципу: «Вы избавляете меня от бед и напастей, а я осыпаю вас золотом», и специализировались на выполнении самых грязных поручений в Цзянху.
— Кого я вижу, никак брат Цзиньжань, — люди дела славились одним достоинством: при любых обстоятельствах они неизменно встречали собеседника с улыбкой. — Брат Цзиньжань, как поживаешь?
Чу Цзиньжань окинул взглядом верёвки на собственном теле, затем перевел взгляд на Ци Ваньгуаня и поинтересовался:
— А как ты думаешь?
Ци Ваньгуань стер с лица улыбку, сменив её на выражение искреннего раскаяния:
— Прости. Хоть мне и очень хочется тебя развязать, но раз дал человеку слово, должен исполнить долг. Так что брату Цзиньжаню придется потерпеть еще денек-другой.
Чу Цзиньжань отлично понимал, что Ци Ваньгуань не стал бы без причины появляться в такой глуши. А раз так — откуда взяться выгоде? Разумеется, кто-то пришел к нему с мешком серебра, и наверняка всё это было связано с той девушкой, что погибла на постоялом дворе три дня назад.
Кто же была эта девица? И почему её смерть оказалась столь жуткой? Растерзанные одежды, рана на горле — от одной мысли о том, через что ей пришлось пройти перед смертью, кровь стыла в żyлах. Когда она падала вниз, то пролетела мимо окна комнаты номер пять в небесном крыле, а значит, сорвалась с крыши. Но до этого не было слышно ни звуков драки, ни борьбы… Или же всё из-за того, что он сам был слишком занят отражением атак холодного девятизвенного хлыста красавца, и попросту пропустил посторонние звуки? Кстати, упомянутый красавец тоже оставлял после себя неразгаданную загадку: раз он не планировал пускаться с ним в бега до конца дней, зачем было тянуть три дня и лишь потом безжалостно бросить?
Когда его преследовал Го Пань, думать обо всем этом было некогда, но теперь, стоило улечься буре в душе, как одна за другой загадки начали сплетаться воедино, словно корни деревьев, разрывая голову Чу Цзиньжаня на части. Впрочем, еще больше его донимало другое:
— Да когда ты наконец закончишь его вязать?!
Ци Ваньгуань успел извести уже три мотка веревки и как раз подбирался к четвертому… Подумаешь, какой-то Го Пань, обязательно было связывать его так, чтобы даже родная матушка не узнала?
— Предосторожности лишними не бывают, — Ци Ваньгуань вновь расплылся в улыбке, излучая крайнее миролюбие. — Прошу брата Го тоже отнестись с пониманием: слава о Судье гремит на весь мир, силе его позавидует сам царь зверей, так что терять бдительность никак нельзя.
Услышав это, Го Пань нахмурился:
— Раз ты знаешь, кто я, зачем связал?
— Моему нанимателю нужен вовсе не убийца, а вообще все, кто оказался замешан в этом деле, — Ци Ваньгуань наконец справился с последним мотком веревки, отряхнул руки от пыли и глубоко вздохнул. — Поверь, вам еще повезло столкнуться со мной. Если бы вас поймал кто-нибудь другой, с вами вряд ли стали бы так любезно церемониться.
Относится ли к разряду любезных церемоний то, что их спеленали как гусениц, вопрос спорный, но Чу Цзиньжаня сейчас волновало другое:
— Есть кто-то еще?!
— И очень, очень многие, — Ци Ваньгуань нарочно выделил голосом слово «многие», подчеркивая масштаб бедствия. — Полагаю, сюда стянулись все наемники Цзянху, готовые работать за деньги.
— … — Чу Цзиньжань чувствовал, что жить ему больше не хочется.
От Го Паня увернешься — от Ци Ваньгуаня не спрячешься; от Ци Ваньгуаня укроешься — от всего Цзянху не сбежишь… Хан Минцзюнь, чёрт тебя дери, куда ты запропастился?! Ради того только, чтобы выпить с тобой чарку вина, я теперь должен рисковать головой!
— Кто твой наниматель? — внезапно спросил Го Пань.
Ци Ваньгуань на миг замер, а затем внимательно присмотрелся к Го Пань. Тот держался спокойно, взгляд его был чист и ясен — он вовсе не походил на человека, который прикидывается дурачком. Переведя взгляд на Чу Цзиньжаня, он заметил на лице последнего точно такое же нетерпеливое ожидание ответа. Поразмыслив с минуту, он медленно произнес:
— Хотя мне не положено выносить суждения, но, судя по всему, вы действительно не имеете к этому делу никакого отношения.
Чу Цзиньжань нахмурился:
— К чему это ты?
— Если бы вы знали, кто именно погиб, вы бы не задавали таких вопросов, — Ци Ваньгуань решил больше не томить их загадками и сразу выложил всё начистоту. — Наниматель мой — Хан Фэй, а погибшая девушка… Хан Юэяо.
В тот самый момент, когда прозвучал этот ответ, Чу Цзиньжань мгновенно понял смысл слов Ци Ваньгуаня.
Хан Фэй — глава Семьи Хан из Юньчжуна, одного из двух великих кланов боевых искусств. У него было троє сыновей и две дочери, а Хан Юэяо являлась его младшей и самой любимой дочерью. Говорили, что старейшина семьи Хан лично отваживал бесчисленных женихов, толпившихся у их порога, поскольку ему не хотелось расставаться с младшенькой и он мечтал подержать её возле себя еще несколько лет. Теперь же дочь погибла насильственной смертью, и отец провожает в последний путь собственного ребенка — в такой ситуации поднять на уши не пол-Цзянху, а весь боевой мир целиком было вполне естественным делом.
Чу Цзиньжань решил взять назад все грубые слова, которые только что мысленно высказал в адрес Хан Минцзюня.
Потому что этот нарушивший обещание негодяй не кто иной, как младший сын Хан Фэя и четвертый старший брат Хан Юэяо.
http://bllate.org/book/33309/4091005
Готово:
