Сан Юнуо искоса взглянул на повязку у него на голове:
— Надеюсь, сегодня вечером ты не спросишь, не поспим ли мы вместе. Это звучит донельзя демократично, будто у меня действительно есть право выбора.
Шаги Чжуан Цинъяня оборвались. Он резко развернулся, и его взгляд, острый словно скальпель, впился в лицо мужа:
— Я заметил, что ты намеренно выводишь меня из себя. Считаешь, что, стоит мне разозлиться, у тебя появится повод сбежать? В чём дело, неужели тебе уже давно опротивела наша совместная жизнь?
Адамово яблоко Сан Юнуо качнулось, и он глухо ответил:
— Нет. Для тебя отсутствие воспоминаний равносильно тому, что ничего и не было… Прости, я немного погорячился.
Чжуан Цинъянь уже давно подметил скрытое раздражение под напускной покорностью мужа, однако упрямо считал, что проблема кроется вовсе не в нём самом. Услышав извинения, он чуть смягчился в лице:
— Я же говорил: обойдись без скрытых шпилек. По крайней мере, пока я всё не вспомню, давай ладить.
Сан Юнуо больше ничего не сказал.
Войдя в просторный холл, Линь Го как раз спускался со второго этажа, возвращая служебный телефон. Тот самый металлический кодовый чемоданчик с чипом был заперт в ящике кабинета под охраной телохранителя.
Сюй Лингуан уже оформил выписку и по пути заглянул к Старому Цю с баночкой лекарства.
Этот ужин пришлся Чжуан Цинъяню по душе. По окончании трапезы вернулся Сюй Лингуан и предъявил ему на проверку все выписанные клиникой препараты — как для внутреннего, так и для наружного применения, — а также длинный-длинный счёт.
Мужчина снова заметил тот самый оранжевый пузырек, который уже успел исчезнуть и объявился вновь:
— Разве это не лекарство Старого Цю?
Сюй Лингуан ответил:
— Нет. Старый Цю тоже сказал, что никогда его не видел, так что пришлось привезти его обратно. Впрочем, одну пилюлю я оставил Доктору Цзинь, попросив передать её в фармацевтическую лабораторию на анализ. Расходы внесены в общий счет.
Чжуан Цинъянь похвалил его за сообразительность, а затем внезапно перевёл взгляд на Сан Юнуо:
— Это случайно не твоё лекарство? Не забыл его в машине?
Сан Юнуо пристально вгляделся в пузырек и покачал головой:
— Я действительно кое-что потерял, но вовсе не лекарство… Впрочем, неважно, я и сам не могу это найти, а у тебя тем более не останется никаких воспоминаний.
Чжуан Цинъяню оставалось лишь велеть Сюй Лингуану прибрать пузырек дожидаться результатов анализов.
Наступила ночь. Следуя предписаниям врача, Чжуан Цинъянь проглотил горсть пилюль: обезболивающие, противовоспалительные и для улучшения мозгового кровообращения. Он немного походил по двору, привыкая к окружающей обстановке, а вернувшись в спальню, на пять минут заскочил под быстрый душ.
Опасаясь намочить и инфицировать рану, голову он мыть не стал, однако чувствовал, что под тугой повязкой всё неприятно зудит и ноет.
Когда он, придерживая пульсирующий от боли висок, вышел из ванной, Сан Юнуо уже умылся, переоделся и ждал у кровати со средствами для наружной обработки и свежими бинтами.
Чжуан Цинъянь опустился на краешек постели и слегка склонил голову, отдавшись на милость своего личного помощника по быту.
Теплое полотенце бережно стерло запекшуюся кровь вокруг шва, и Сан Юнуо тихо произмолвил:
— Зашили довольно аккуратно, но шрам, скорее всего, всё равно останется. Когда на этом месте отрастут волосы, просто прикроют.
Чжуан Цинъяню случалось пользоваться куда более профессиональными медицинскими услугами, но ни одна из них не стоила так баснословно дорого — от двадцати миллионов на старте, а эффективность ещё бабушка надвое сказала.
Он чувствовал себя простофилей, с которого содрали три шкуры.
Но стоило мысленно сменить титул личного помощника на слово жена, как всё вокруг мгновенно обретало смысл, наполняясь теплом и уютом.
Жена моталась ради него за границу, организовывала быт, хлопотала на кухне, а сейчас бережно и терпеливо перевязывала ему рану. Красивое лицо, изысканные манеры, и пусть порой язык у него подчас острее бритвы, в целом он мягок и с ним легко ладить. А уж какое чувство собственного достоинства! Даже после блокировки чёрной карты он не стал устраивать скандал, а предпочёл внести залог из собственных средств, лишь бы выполнить его поручение — какая редкость!
Стоило подумать об этом, как двадцатная сумма казалась сущим пустяком — так, мелочь на карманные расходы для любимого супруга.
Пока Сан Юнуо осторожно и бесшумно накладывал свежую повязку, лёгкое дыхание касалось его волос, принося с собой едва уловимый аромат тиса и ванили — терпкий древесный запах, искусно смешанный с мягкими нотками молока, одновременно холодный и сладкий. Чжуан Цинъяню этот запах показался приятным: казалось, тревожное чувство опасности, что затаилось на самом дне души, постепенно смягчилось этим благоуханием и стало понемногу отступать.
Быть может, проблемы в их браке крылись вовсе не в ошибках кого-то одного. Быть может… ему стоило расспросить партнера, не натворил ли он сам каких-то бед по неведению?
Конечно, слепо верить словам лишь одной стороны не стоит, но и глухое подавление никогда не приблизит к правде.
Стоит поговорить. Просто поболтать от нечего делать, как между делом.
— Ты…
— Я…
Они заговорили одновременно и тут же замолчали.
С трудом накопленное Чжуан Цинъянем желание докопаться до истины зачало на корню и умерло, разом лишив его всякого энтузиазма. Сан Юнуо слабо улыбнулся, убрал аптечку и буднично произнес:
— Я лягу в гостевой. Отдыхай.
Его пальцы уже легли на дверную ручку, когда из-за спины раздался голос Чжуан Цинъяня — куда более низкий, чем мгновение назад:
— Закрой дверь и вернись.
Он обернулся и увидел, что Чжуан Цинъянь уже откинул одеяло и прислонился к изголовью, оставляя сбоку пустое пространство на половине постели.
Медленно ступая, Сан Юнуо подошел, присел на краешек кровати и, поколебавшись секунду, снял очки в тонкой оправе, а затем распустил хвост, в который были небрежно собраны вымытые волосы.
Свет прикроватного светильника был тусклым и желтоватым, а распущенные черные пряди падали ниже плеч. Чжуан Цинъяню вдруг показалось, что человек перед ним неуловимо изменился.
Сейчас Сан Юнуо напоминал то ли необычайно волевую женщину, то ли невероятно утонченного мужчину, обладая особой андрогинной красотой, не привязанной к какому-то конкретному полу.
Но что удивительно — его невозможно было назвать ни слащавым мальчиком, ни пацанкой, он вовсе не вписывался в эти рамки. Возможно, из-за чистой и нежной сути, а может, из-за окружавшей его ледяной ауры. Точно лунный свет над озером, ветер над ледником, подобно перу, эху и самой памяти, в них не было разделения на женское и мужское начало.
Никакой агрессии, никакого давления — ничто не могло вызвать у настороженного человека того внутреннего дискомфорта, который обычно испытываешь, деля ложе с незнакомцем.
Была лишь чистая красота.
Прежде чем успевали сформироваться какие-либо сложные эмоции, эстетическое чувство уже существовало в этом мире. И лишь следом за ним рождалось желание обладать этой красотой.
В какой-то миг Чжуан Цинъянь заблудился в этом оцепенении, потеряв способность определять собственное состояние.
Сан Юнуо не дал ему времени на дальнейшее созерцание: молча улегшись на оставшейся половине постели, он повернулся к краю лицом к стене и натянул одеяло повыше, кутаясь с головой.
Заметив, что черные волосы мужа раскинулись на подушке, словно отступившее на восемьсот метров от берега ночное море на белом песчаном пляже, Чжуан Цинъянь нахмурился.
— …Подвинься ближе к середине, — отдал приказ господин Чжуан. — Одеяло продувает.
Сан Юнуо послушно сдвинулся назад, причем единицами измерения здесь выступали миллиметры.
Рана Чжуан Цинъяня находилась в левой теменной области, лежать на спине было больно, поэтому ему оставалось лишь лечь на правый бок. К несчастью, сам он лежал с левой стороны кровати, и его взгляд мог упереться лишь в чужой затылок, что доставляло ему определенное неудобство.
— Повернись сюда, не поворачивайся ко мне спиной.
Сан Юнуо вздохнул с досадой:
— Может, поменяемся местами? Тогда ты сможешь любоваться витражом.
Он уже собрался откинуть одеяло и подняться, но Чжуан Цинъянь бросил:
— Забудь, лежи.
— Выключить прикроватную лампу?
— Как хочешь.
Сан Юнуо протянул руку и убавил свет до самого слабого — лампа не гасла полностью, но после этого долгое время в комнате царила тишина. Спал ли он, было неизвестно; даже дыхание его звучало тихо и невесомо, словно пенная узорная шапочка на поверхности черного кофе — полная чаша, но не через край, застывшая в ночной тишине.
Кофе бодрит и прогоняет сон, а вдыхая этот аромат, Чжуан Цинъянь и вовсе не помышлял о сне.
Раз уж ему не спалось, то и тот, кто лежал с ним на одной постели, не мог рассчитывать на покой.
— Почему ты носишь длинные волосы? — неожиданно бросил он, бесцеремонно вторгаясь в чужие сладкие сны.
Сан Юнуо никак не отреагировал, однако ритм его дыхания едва заметно сбился.
Будучи уверенным, что муж не спит, Чжуан Цинъянь просто придвинулся к середине, заполняя пустое пространство под одеялом, и продолжил допытываться:
— Когда они собраны, твоя причёска такая пышная, почему же распущенными они лежат так гладко и струятся?
Сан Юнуо шумно выдохнул, и его голос прозвучал тихо, словно бред во сне:
— Отвечу на эти два вопроса, и я смогу уснуть?
— Не факт.
— …Тогда я тоже задам тебе два. Если ты не ответишь или солжешь, больше не приставай ко мне и дай нормально поспать.
Чжуан Цинъянь не горел желанием соглашаться на равноценный обмен, но любопытство пересилило. Взвесив всё за и против, он уступил:
— Спрашивай.
Сан Юнуо резко перевернулся на другой бок, теперь левый, так что его щека почти касалась края подушки Чжуан Цинъяня:
— Часы на твоем правом запястье — ты хоть раз их снимал? Когда именно?
Чжуан Цинъянь машинально поднял руку. На запястье красовался вечный календарь Royal Oak. Он не снимал их не только во время недавнего душа, но и в обрывках туманных воспоминаний у него вовсе не было образов, где он расставался бы с этим аксессуаром.
Мужчина вспомнил, что у него было множество часов, которые он носил по очереди.
Вот только несколько лет назад он надел броские часы от набирающего популярность бренда, да так обленился, что не стал их менять, и угодил в объектив рекламного фотографа — длинная, живая мужская рука с отчетливыми суставами пальцев лежала на опущенном стекле автомобиля, а из-под манжеты делового костюма выглядывал циферблат.
Эта рука казалась безупречной, в ней сочетались строгая сдержанность и скрытая сила. Фотограф наложил кинематографический фильтр и добавил пафосный слоган: Тысячелетняя звезда, выбор молодого клана Чжуан.
Постер взлетел в топ поисковых трендов, и пользователи сети быстро раскопали, что анонимным амбассадором был никто иной, как Чжуан Цинъянь, в сети известный как Банкир, глава клана Чжуан. Самый молодой миллиардер страны, новый рулевой компании Фэйяо, на четверть бельгиец, чья внешность ничуть не уступала кинозвездам.
Благодаря этому те самые часы мигом превратились в хит года, по популярности наступая на пятки вековой роскоши.
Брендовая контора возомнила, будто взлетела на чужом горбу, но уже через мгновение огребла судебный иск за нарушение авторских прав и была вынуждена принести Чжуан Цинъяню официальные извинения с выплатой компенсации, а их репутация в деловых кругах рухнула ниже плинтуса.
Тот судебный процесс тоже гремел в новостях.
С тех пор Чжуан Цинъянь больше никогда не отдавал предпочтение какому-то одному бренду.
Но если не считать кратких пауз на смену модели, его правое запястье действительно никогда не пустовало.
Что же до причины… Чжуан Цинъянь считал её банальной: носил часы с самого детства, привык, и, должно быть, развилась психологическая зависимость — без них ему не хватало чувства защищенности.
Доверившись интуиции, он ответил:
— Не снимал. Кроме тех моментов, когда менял на другие. К чему ты об этом спрашиваешь?
Сан Юнуо едва слышно усмехнулся, и в этом смешке сквозило горькое самобичевание:
— Потому что ты не снимаешь их даже в постели, когда занимаешься любовью. Точно так же, как во время близости ты привык вцепляться мне в волосы, а потому и заставил отрастить их — всё это лишь потому, что так хочется тебе.
Он резко перевернулся на другой бок, снова отгородившись спиной, и после этого в комнате воцарилась глухая ночная тишина.
Кожу на голове Чжуан Цинъяня обдало разрядом тока, да так сильно, что по рукам побежали мурашки, а на затылке зашевелились волосы. Слова мужа обрушились на него, точно упавший с небес дом, и с оглушительным грохотом врезались в информационную магистраль его мозга, перевернув машины и парализовав движение, хотя сам он был совершенно неспособен вообразить ту картину, о которой шла речь.
Цепкая хватка в волосах.
Исси-черные, шелковистые, влажные пряди, выскальзывающие сквозь его пальцы, оплетающие ладонь и предплечье, скользящие вдоль вздувшихся бирюзовых вен.
Густой, раскаленный воздух, сплетение пота и горячих тел, удушливое, ослепляющее слияние. А среди темных прядей мерцает и безостановочно тикает циферблат часов, отсчитывая секунду за секундой, уверенно подчиняя себе время посреди бешеной тряски…
http://bllate.org/book/33296/4088550
Готово:
