В то же время я завидовала ей, точно так же, как завидовала Сюэ Гу.
Подождав немного, Принцесса наконец оторвалась от письменного стола, подняла голову и устремила на меня взгляд — всё такой же спокойный и отрешенный. Даже просто оттого, что она так тихо смотрела на меня, я с головы до ног оцепенела, превратившись в бесчувственный камень.
Я раздумывала, стоит ли отвечать ей поклоном или сперва испросить прощения за свое прежнее поведение, но Принцесса заговорила первой:
— Подойди.
Мое сердце вновь затрепетало. Я послушно шагнула вперед, остановившись рядом с ней, и мельком взглянула на стопку писем на столе, успев выхватить глазами лишь два слова: Князь Чу.
Князь Чу доводился седьмым сыном покойному императору и слыл добродетельным мужем. Когда наследный принц погряз в обвинениях в измене, он пал на колени перед троном под алыми ступенями, умоляя покойного государя о милосердии. Однако император разгневался и велел запереть его во дворце; дальнейшая его судьба была мне неизвестна.
Я тут же отвела взгляд, не желая лишний раз забивать себе голову чужими делами. Заметив это, Принцесса убрала стопку писем в ящик под столом, достала другой сборник сочинений и спросила меня:
— Читала?
В Гоцзыцзяне хранилось бесчисленное множество книг, собиравших классические произведения всех времен и народов, однако некоторые тексты туда так и не попали. Они бережно хранились в книжных хранилищах знатных и влиятельных семейств, существовая в единственных экземплярах без единой копии, и почитались величайшей редкостью.
Я опустила голову и ответила:
— Эта рабыня не умеет читать.
Пытаясь этой ложью создать между нами дистанцию, я не заметила, как длинные ресницы Принцессы едва заметно дрогнули.
— Растирай тушь.
Постояв немного, я покорно подчинилась. В тушечнице еще оставалась краска — должно быть, она просто хотела дать мне какое-то дело. Я не понимала ее замысла, но и противиться не желала.
Новая тушь смешалась со старой, отразив мое слегка испуганное лицо. Принцесса взяла с подставки для кистей хучжоускую волчью кисть и протянула ее мне за кончик рукояти, вглядываясь в меня с глубоким пытливым интересом:
— Переписывай ты.
Я ошеломленно замерла, не решаясь взять кисть, и мои губы пересохли:
— Эта рабыня… не умеет писать.
Принцесса хранила молчание. Ее рука с протянутой кистью так и замерла в воздухе — казалось, если я откажусь, она готова простоять так до скончания времен.
Она всегда обладала удивительной способностью заставлять меня подчиняться. Опустив глаза, я почтительно приняла кисть и произвела:
— Эта рабыня пишет дурно.
Принцесса отвела взгляд и поднялась из-за стола. Судя по всему, она намеревалась уступить мне место. Больше всего на свете я страшилась подобных пауз: они означали ее безмолвную, непреклонную волю. Зачастую, когда Принцесса чего-то от меня требовала, ей не нужно было повторять приказ — достаточно было просто подождать, и я сама с радостью бросалась исполнять его.
По большей части я даже находила в этом счастье, ведь это значило, что я нужна Принцессе. Сама же я не могла дать ей ничего, и оттого казалась себе хоть немного значимой.
Усевшись за письменный стол, Принцесса раскрыла сборник и расстелила передо мной новый лист бумажной сюаньчжи. Прижав его пресс-папье, она провела своими тонкими белыми пальцами так легко, будто коснулась самого моего сердца, и моя спина снова окаменела.
Принцесса указала на страницу в сборнике:
— Начни отсюда.
Опустив взор, я согласилась, но не удержалась от вопроса:
— Смею спросить Великую госпожу, сколько нужно переписать?
Ничего не ответив, Принцесса развернулась, неспешно подошла к бамбуковой кушетке и полулегла на нее, выбрав другую книгу для чтения. Видимо, она собиралась заставлять меня писать до тех пор, пока сама не изволит сказать стоп.
Около четверти часа в комнате царили лишь ароматические курения и тишина, казалось, само время остановилось. Мой взгляд был прикован к ней, и лишь перевернув пару страниц, она снова посмотрела на меня:
— Все еще не пишешь?
В этом тоне мне послышалось нечто вроде лукавства и тайного злорадства.
У меня вспыхнули уши, и я в смущении опустила голову, корявым почерком новичка выводя на бумаге строки из сборника.
Я не знаю, помнит ли Принцесса те дни, но для меня они навсегда остались прекраснейшей порой моей жизни.
Я прижала руку к груди — в сердце защемило от легкой боли.
Это была сцена, о которой я тосковала все тысячи ночей и дней, но я никак не могла разобрать свои чувства: в них смешались надежда и ужас. Я боялась, что в тот самый миг, когда я признаюсь, что я и есть Фань Пин, Принцесса оттолкнет меня и уйдет, точь-в-точь как тогда в прошлом.
Быть может, она просто испытывает мою преданность.
Буквы под моей кистью постепенно искривились. Мой собственный почерк от природы был весьма уродлив, поэтому изобразить каракули неграмотного человека не составляло никакого труда.
Примерно на второй год после того, как Принцессу разжаловали в наложницы, тоже весной, когда распускались цветы тунъяо, я читал книги в павильоне Цинъюнь. Тогда меня еще не назначили на пост инспектора в Гоцзыцзянь.
Должность Фумы была синекурой, и главным его предназначением, пожалуй, было ублажение Принцессы. То был первый раз, когда она сама пришла искать меня.
На ней было зеленое платье, гармонировавшее с цветами тунъяо и бросавшееся в глаза своей яркостью.
В тот момент я настолько погрузился в чтение, что ничего не заметил. Подняв голову и увидев ее, я немало смутился, отложил книгу, подбежал к ней и приветствовал поклоном. Она лишь равнодушно взглянула на меня, перевела взгляд на лежавший на каменном столике фолиант и спросила:
— Фань Пин, кем ты работал прежде?
Я задумался над смыслом ее слов — должно быть, она интересовалась моим родом занятий до того, как стал мужем принцессы — и ответил:
— Раньше в Академии Байлу в Лочжоу я служил преподавателем, учил грамоте детей.
Принцесса пригласила меня пройти в павильон Цинъюнь, взяла в руки ту книгу, которую я читал, бегло просмотрела ее и спросила:
— Почему ты бросил?
Разумеется, я не мог признаться, что причиной тому стал брак с Принцессой, и ответил:
— Перспектив никаких, а жалованье слишком мало.
Принцесса бросила на меня легкий косой взгляд — то ли разглядела мою ложь, то ли нет:
— Чему ты учил?
Я ответил:
— Лишь основам грамоты для малышей. У меня поверхностные знания, до выдающегося ученого мне далеко, так что обучать чему-то серьезному я, естественно, не мог.Принцесса неопределенно хмыкнула, перелистала книжку еще несколько раз и вдруг, указав на одну из страниц, спросила меня: — Что означает эта фраза?
Ее непринужденность заставила меня на мгновение растеряться. Я быстро подошел и принялся объяснять ей смысл написанного. Она слегка нахмурилась, словно обдумывая мои пояснения, но спустя долгое время на ее лице появилось выражение прояснившегося понимания, и она похвалила меня: — Фань Пин, ребенок такое вряд ли осилит.
Я с легкой улыбкой принял эту полупохвалу и ответил: — Дети еще малы, им и не обязательно это понимать.
Она чуть кивнула, а в ее взгляде мелькнули яркие весенние краски, и она спросила: — Фань Пин, а если я захочу научиться, ты будешь меня учить?
Я ошеломленно посмотрел на нее. На самом деле в той книге содержалось немало рассуждений о государственных делах, и женщинам, выросшим глубоко во дворце, судя по всему, не разрешалось изучать подобные вещи. Но в тот момент выражение лица принцессы было таким полным ожидания, словно что-то зародилось в моем сердце, хотя я еще не мог разобрать, что именно.
— Раз принцесса желает учиться, Фань Пин, конечно, согласен. Только боюсь, мне не тягаться с докторами Тайсюэ, так что не судите строго, если я ошибусь, — склонив голову, ответил я, опасаясь, что из-за нехватки собственных сил лишь вызову у принцессы насмешку.
Принцесса не придала этому значения и произнесла: — Если не умеешь, можешь сначала сам выучить, а потом меня обучать.
Я вдруг рассмеялся и впервые позволил себе переступить грань между правителем и подданным, отпустив шутку: — И кем же я тогда прихожусь принцессе — учителем или напарником по учебе?
Принцесса спокойно ответила: — Ты — Фань Пин.
Я опешил и застыл на месте, пытаясь разгадать смысл ее слов. Это казалось куда сложнее, чем растолковывать те замысловатые строки из книг, и в конце концов я списал всё на минутную шутку со стороны принцессы.
С тех пор принцесса и впрямь стала часто захаживать ко мне во двор, требуя, чтобы я растолковывал ей каноны и трактаты.
Я радовался этому, ведь я был одинок и не мог предложить ей ничего ценного, а потому принялся разыскивать для нее книги — все они принадлежали Фань Цяню.
Отец никогда не жалел денег на учебу Фань Цяня, и в этом они с ним различались.
Однажды она спросила меня: — Я слышала, что Трактат об управлении богатствами полон глубоких замыслов. Фань Пин, ты читал его?
Трактат об управлении богатствами существовал в единственном экземпляре и хранился в тайных архивах Академии Ханьлинь, куда у меня, разумеется, не было доступа, поэтому я с извинениями покачал головой. Тогда она выглядела немного расстроенной, но все же утешила меня: — Ничего страшного.
Это ее ничего страшного пустило глубокие корни в моем сердце. Впоследствии она еще много раз спрашивала о редких книгах — то об уникальных фолиантах, то об обрывках древних свитков. Большинство из них хранилось в библиотеках знатных и влиятельных родов, и заполучить их было практически невозможно.
Уже позже, когда Фань Цянь поступил в Академию Ханьлинь, а я занял пост инспектора в Гоцзыцзяне, я изо всех сил старался разыскать их для нее. Но поскольку такие уникальные фолианты не разрешалось выносить из хранилищ, мне приходилось упрашивать Фань Цяня позволить мне переписывать их прямо у него в комнате.Принцесса читает быстро, а я пишу не так уж давно, и стоит мне задержаться за письмом, как старая хворь дает о себе знать — рука дрожит так, что я сама не узнаю собственные иероглифы. Поэтому на переписку одной тетради у меня обычно уходит дня четыре, а то и пять.
Принцесса, кажется, вовсе не обращала внимания на то, насколько уродлив мой почерк, стыдно было только мне.
Однажды, указав на исписанные страницы, она спросила, не пряталась ли я под столом и не наступал ли мне на руку Фань Цянь, пока я писала. Я остолбенела, не зная, что ответить, и долго не могла вымолвить ни слова.
Словно сжалившись надо мной, принцесса бросила на меня взгляд и утешила: — Во всяком случае, разобрать можно.
Теперь эти редкие книги она может достать и сама, но от этого мне вовсе не радостно. Думаю, связь между нами отныне станет лишь слабеть и блекнуть.
Свет дня постепенно клонился к закату. Не знаю, сколько времени я провела за перепиской; чернила на рисовой бумаге расплылись так, что уже невозможно было понять, чей это почерк. Подумалось, что в искусстве лгать у меня определенно есть некоторый талант.
В этот момент кто-то вытянул из-под моей руки лист. Пораженная, я подняла взгляд и увидела принцессу: с бесстрастным выражением лица она бегло просматривала написанное, не выказывая никаких эмоций. Я заерзала на месте, чувствуя себя как на иголках, и вскоре услышала ее вердикт.
— Ужасно уродливо, — произвела она оценку, легко бросая исписанный лист обратно передо мной. — Потренируйся еще.
У меня тут же запылали уши. Гадая, кого именно она имела в виду — Фань Пина или Чжан Пин'эр, я услышала, как принцесса заговорила снова:
— Продолжишь в другой день.Это был явный приказ убираться. Я торопливо поднялся, отвесил ей поклон и, не дожидаясь ответа, поспешно вышел. Пройдя быстрым шагом несколько десятков шагов по двору, я лишь тогда смог кое-как унять бурю в душе.
Пусть я по-прежнему отказывался признавать, что я — Фань Пин, слова Принцессы всё равно заставляли мои щеки гореть от стыда. Я списывал это на происки странного чувства собственного достоинства: на самом деле мне вовсе не хотелось, чтобы Принцесса тоже считала меня никчемным Фума, каким меня видели все остальные.
Внезапно налетел порыв ветра, сбросив лепестки на ступенях перед входом. Потеряв на мгновение бдительность, я рассеянно глянул в сторону и неожиданно заметил неподалеку две фигуры, которые прижимались друг к другу под цветущим деревом.
Приглядевшись, я испытал крайнее изумление: Тинлань обнимала госпожу Чжао за талию, отчего мне стало еще неловче.
Они... они что, обнимались?
Они сжимали друг друга в объятиях, словно вокруг не было ни души, их взгляды переплетались, на щеках под дневным светом играл легкий румянец, а пальцы нежно гладили друг друга по талиям, будто они касались какого-то бесценного сокровища.
Мне было немного стыдно застать такую картину, я боялся смутить Тинлань, да к тому же совершенно некстати вспомнил те тайные секреты, что прятал глубоко в сердце. Собираясь тихонько уйти, я никак не ожидал, что Тинлань как раз бросит взгляд в мою сторону и окликнет меня.
Волей-неволей мне пришлось подойти. Сделав вид, что я ничего не замечаю, и намеренно игнорируя витавшее между ними нежное чувство, я обратился к Тинлань:
— Я только что вышел из кабинета Великой принцессы и вовсе не собирался здесь подсматривать.
http://bllate.org/book/33278/4086443
Готово:
