Синь Чжи смотрел на его резко изменившееся лицо, а насмешка на дне его глаз становилась всё глубже. Слово за словом, медленно и отчётливо, словно тупым ножом разделывая мясо, он произнес:
— Она знает, что тебе нравятся мужчины?
Эта фраза прозвучала словно ключ, резко распахнувший ящик Пандоры.
На дне глаз Синь Чжи поднялась какая-то долго сдерживаемая, темная и жестокая буря. Почти прижавшись лицом к Ли Шианю, он выплеснул этот самый предельный, разрушительный вопрос:
— Она знает, что тебя изнасиловал мужчина?
— Бац!
Чистый, громкий звук пощёчины внезапно разорвал тишину пустого переулка, заставив испуганно взлететь даже сидевших на дальнем заборе воробьев.
В этот удар Ли Шиань вложил все свои силы, от взмаха руки задрожало всё его тело.
Закончив бить, он словно лишился всех сил разом: его глаза мгновенно покраснели, дыхание стало частым и сбивчивым, грудь тяжело вздымалась. Он изо всех сил сцеплял задние зубы, чтобы кое-как сдержать рвущиеся наружу рыдания и еще более глубокий срыв.
Лицо Синь Чжи от мощного удара отбросило в сторону, несколько прядей со лба упали вниз, скрыв его внезапно потемневший, нечитаемый взгляд.
На его белой щеке проступил чёткий, постепенно краснеющий багровый след — он проявился с пугающей быстротой, жутко обжигая кожу.
Время замерло на несколько секунд.
В переулке раздавался лишь тихий шорох ветра, гоняющего сухую траву по верху стены, да неукротимое, тяжелое и мучительное дыхание Ли Шианя.
Синь Чжи предельно медленно повернул голову, возвращая лицо в прежнее положение. Он толкнул языком онемевшую изнутри щеку и ощутил слабый привкус железа.
Его бездонные глаза уставились на Ли Шианя, и в них бурлил невероятно сложный спектр эмоций.
Там была ярость, неверие, мимолетная вспышка промелькнувшей боли, но сильнее всего чувствовалось нечто близкое к безумию — мрачная злоба человека, которого довели до ручки.
Под его взглядом Ли Шиань пошатнулся и отступил на полшага назад, весь дрожа. И вовсе не от страха, а от физиологической дрожи, вызванной запредельным гневом и унижением.
Глядя на яркий отпечаток ладони на лице Синь Чжи, глядя на его страшные глаза, он выдавил сквозь зубы разбитые слова:
— Сумасшедший… — его голос дрожал так, что было не узнать. — Ты просто сумасшедший!
Выпалив это, он больше не мог вынести и секунды пребывания здесь, резко развернулся и почти впотьмах бросился обратно к распахнутой железной калитке, сбегая с таким паническим видом, будто спасался от какого-то ужасного чудовища.
Он не помнил, как пересек гостиную, не помнил, как добрался до спальни.
Перед глазами стояла сплошная пелена, в голове гудело, а в ушах снова и снова отдавались зловещие слова Синь Чжи и звонкий звук пощёчины.
Лишь искра оставшегося здравого смысла инстинктивно заставляла переставлять ватные ноги вперед.
Ли Шиань оступился, рухнув на край кровати, тяжело осел на холодный односпальный матрас и судорожно натянул одеяло, с головой укутываясь в него.
Словно это могло отгородить его от всего внешнего мира, включая того мужчину, который только что самым жестоким образом разорвал в клочья все его маски.
В темноте он сжался в комок, подобно смертельно раненому зверьку, и наконец уже не мог сдерживаться — вырвались сдавленные, отчаянные рыдания.
Тело под одеялом сильно трясло. Тот удар, нанесенный изо всех сил, пришелся не только по лицу Синь Чжи — он словно выпил до дна те крохи достоинства и сил, что Ли Шиань с таким трудом копил все эти годы.
За пределами переулка Синь Чжи по-прежнему стоял на прежнем месте, не шевелясь.
Жжение на лице живо напоминало о только что случившемся. Он поднял руку и подушечками пальцев крайне медленно стер уголок губ, пачкаючи кончик в едва заметной алой мазке.
Он опустил голову, глядя на эту капельку крови, и взгляд его стал пугающе глубоким.
Глава 7. Пятнадцать лет назад
После предельного унижения и гнева сознание погрузилось в пустую, тягостную усталость.
Ли Шиань скорчился на кровати, его веки тяжелели всё сильнее, пока он окончательно не провалился в хаотичную темноту.
Казалось, он снова вернулся в тот полуденный час в приюте…
Пятнадцать лет назад, поздняя осень.
В детском доме, располагавшемся в уезде Фэнша, некий юноша сидел на корточках под огромным деревом гинкго, сосредоточенно собирая золотистые опавшие листья.
Осенний ветер пронесся мимо, и веерообразные листья шуршах осыпались вниз, рассыпая крошечные брызги золота по его старому ватнику.
— Братец Шии!
Какая-то маленькая девочка с двумя хвостиками сбежала по дорожке, тяжело дыша; ее выцветший бантик на резинке трепетал на ветру.
Юноша, которого она назвала Шии, прервал свое занятие и обернулся, а ветер легко взметнул пряди со лба.
Девочка бежала слишком быстро и говорила сбивчиво:
— Я… я видела… в переднем дворе… там появился такой… необычайно красивый старший братец.
Ее глаза сияли невероятным блеском:
— Красивее, чем детские звезды на плакатах!
— Правда? — Шии отряхнул руки от пыли и мягко улыбнулся.
— Правда! — девочка нетерпеливо ухватила Шии за руку. — Братец Шии, пойдем скорее со мной посмотришь.
Ее пальчики были перепачканы грязью, но она вцепилась в манжету Шии мертвой хваткой.
— Беги медленнее, Сяо Цзю, — Шии позволил ей тащить себя за собой, а в его голосе сквозило старшее снисхождение.В переднем дворе остались лишь директорша да какая-то богато одетая госпожа в ципао из шанхайского шёлка, они о чём-то беседовали.
На лице директорши застыла привычная, чуть льстивая улыбка — такое выражение появлялось у неё только тогда, когда приходили потенциальные усыновители.
— Где же мальчик? — тихо спросила Шии.
Сяо Цзю встала на цыпочки и принялась озираться по сторонам:
— Только что он точно был здесь. — Она с тревожным видом подёргала Шии за полу одежды. — Брат Шии, Сяо Цзю не врёт, честно.
— Я знаю, что Сяо Цзю не врёт, — Шии погладил её по волосам. — Наверное, пошёл поиграть в другое место. Давай сначала вернёмся к нашим листьям, хорошо?
Под сенью гинкго оба ребёнка присели на корточки и принялись тщательно перебирать опавшую листву.
Лучи заходящего солнца покрыли листья густой позолотой, и Сяо Цзю подняла особенно крупный листик гинкго, прожилки которого чётко, словно на рисунке, проступали в лучах света.
— Брат Шии, смотри, этот листочек похож на сердечко, точь-в-точь как мама Ху учила нас рисовать.
Шии только собрался ответить, как из-за спины раздался звонкий голос:
— Что вы тут делаете?
От неожиданности он качнулся и шмякнулся прямо в кучу опавших листьев.
Обернувшись, он увидел, что позади них стоит какой-то мальчик в изящном шерстяном пальтишке. Кожа у него была донельзя белой, почти прозрачной, ресницы — длинными и загнутыми, а глаза — нежно-чайного оттенка, словно капли цветного стекла, погружённые в чистую воду.
Больше всего приковывали взгляд его слегка вьющиеся каштановые волосы, которые мягко отливали в лучах закатного солнца.
Среди детей со сплошь чёрными и прямыми волосами он выглядел невероятно чужеродно, словно гость с небес.
Шии даже замер от удивления.
— Брат Шии, смотри, это тот самый красивый мальчик, о котором говорила Сяо Цзю! — радостно воскликнула стоявшая рядом Сяо Цзю.
Взгляд незнакомого мальчика скользнул по стоявшей рядом с ними небольшой корзинке — та уже наполовину была заполнена тщательно отобранными листьями.
— Зачем вы их собираете?
— Потому что они очень красивые! — опередив всех, ответила Сяо Цзю и, словно преподнося сокровище, протянула горсть золотых листьев.
Шии же всё так же ошеломлённо смотрел на него, не зная, что и думать.
Мальчик прямо посмотрел на Шии:
— Почему ты так на меня смотришь?
— Потому что ты очень красивый.
Сорвавшиеся с языка слова вмиг залили уши Шии краской стыда, он в испуге опустил голову, делая вид, будто поправляет листья в корзине.
Услышав это, мальчик не выказал особого удивления — лишь равнодушно хмыкнул, а его взгляд снова опустился на корзину, полную листьев гинкго, будто он о чём-то задумался.
Вскоре он указал на Сяо Цзю, затем перевёл взгляд на Шии и с любопытством спросил:
— Я слышал, как она назвала тебя братом. Но почему она девятая, а ты одиннадцатый? Разве вы не по возрасту строитесь?
Шии поднял голову, немного посмотрел на него и с серьёзным видом объяснил:
— Детей в нашем приюте записывают не по возрасту, а по порядку прибытия. Мама Ху говорит, что я приехал в приют одиннадцатым, поэтому меня зовут Шии.
Он немного помолчал, снова посмотрел на мальчика и добавил:
— Ты приехал в приют тридцать шестым, можешь зваться Санлю.
Мальчик мордочку сморщил, словно ему не очень понравилось такое имя, и произнёс с ноткой лёгкой гордости:
— Я не Санлю, у меня своё имя есть, меня зовут Синь Чжи.
Затем он снова нахмурил свои маленькие брови и крайне строго изрёк:
— И тебе не следует зваться Шии, это вовсе не имя, а какой-то порядковый номер.
Заметив, что у Сяо Цзю развязался шнурок, Шии присел на корточки, чтобы помочь ей завязать обувь, и ответил, даже не поднимая головы:
— Мама Ху говорит, когда появится новый дом, появится и новое имя.
— А ты думал о том, как тебя будут звать? — спросил Синь Чжи.
Шии только хотел что-то ответить, как из переднего двора донёсся голос той роскошно одетой женщины:
— Синь Чжи, пойдём.
Синь Чжи оглянулся на женщину, потом повернулся к Шии и Сяо Цзю, помахал рукой и сказал:
— Я ухожу, до свидания.
— До свидания! — в ответ Сяо Цзю тоже помахала ручкой.
Проводив взглядом удалявшегося вслед за той женщиной Синь Чжи, Шии подошёл к маме Ху, которая только что проводила гостей, легко потянул её за рукав и, задрав маленькое личико, спросил:
— Мама Ху, это потому что он такой красивый, да? Его только-только привели, и его сразу же усыновили?
Он видел, как многие малыши в приюте долго-долго ждали, но их так никто и не забрал, и ему было немного обидно за них.
Услышав это, мама Ху с улыбкой протянула руку и легонько шлёпнула его по макушке:
— Ишь ты, что за глупости болтаешь.
Затем она потрепала Шии по волосам и пояснила:
— Да это же её собственный ребёнок, молодой господин из богатой семьи. Сегодня он просто заглянул в приют с мамой, заодно пожертвовать кое-какие вещи.
Руки у мамы Ху были грубыми, в мозолях от многолетнего тяжёлого труда, но от их прикосновения к голове исходило какое-то удивительное тепло.
Шии смутно, но кивнул, а его взгляд всё ещё провожал фигуру, исчезнувшую за воротами двора.
Оказывается, его не бросили, он просто «молодой господин», который привёз вещи. У него на душе отлегло, но в то же время шевельнулось какое-то смутное, неопределённое чувство грусти.
— Ладно, хватит глазеть, отведи сестрёнку мыть руки, пора ужинать, — мама Ху похлопала его по спине и пошла заниматься своими делами.
http://bllate.org/book/33243/4081857
Готово:
