Вэй Люэ, казалось, с самого начала предвидел, что однажды Лю Ци отбросит его.
Он видел множество людей, от которых отказался Лю Ци, и участь их всех была поистине жуткой. Вероятно, пока Лю Ци баловал их, они донельзя привыкали к капризам, в мирное время любили задирать окружающих, но стоило им лишиться покровительства, как окружающие принимались топтать их самих. Вэй Люэ даже с горькой усмешкой думал: то, что он додумался пристроить меня к какому-то благородному мужу с красивой внешностью, можно считать еще неплохим исходом.
Лю Ци успокаивающе произнес: Цзялань будет относиться к тебе хорошо, даже лучше, чем я, он всем сердцем полюбит тебя и станет звать Тяньлюэ — Фу Тяньлюэ. Вэй Люэ на мгновение растерялся и спросил: Кто такой Фу Тяньлюэ? Лю Ци с легкой улыбкой ответил: Это же ты. Стоило Вэй Люэ услышать это, как он сразу понял: Лю Ци лжет.
Он — не Фу Тяньлюэ.
Давно терзавший Вэй Люэ вопрос в сердце наконец получил разрешение. Лю Ци то вольно, то невольно всегда подгонял под определенный лад наряды, слова, поступки и характер Вэй Люэ. К тому же, хотя Лю Ци обычно баловал самых разных юношей, на самом деле он питал особую слабость к красавцам с высокомерным нравом и в ярких одеждах — в конце концов, во всех них Лю Ци искал тень одного конкретного человека. Наверное, и Лю Ци, и Цзялань искали одного и того же человека, того самого по имени Фу Тяньлюэ.
А ведь он сам звался Вэй Люэ… Лже-Тяньлюэ.
Все эти годы те нежные, то чуть выше, то чуть ниже звучавшие из уст Лю Ци обращения — Люэр — все они были адресованы совсем другому человеку.
Говорили, что тот человек уже мертв. Много лет назад этот Фу Тяньлюэ предал себя огню и сжег заживо, не оставив даже костей, однако превратился в клочок блуждающего духа, что витал у изголовья кроватей Вэй Люэ и Лю Ци. Исполняя волю Лю Ци, он раз за разом ненадолго вселялся в тело Вэй Люэ, даруя Лю Ци мимолетное или временное утешение. Каким был сам Вэй Люэ, в расчеты Лю Ци не входило.
Позже Вэй Люэ даже узнал, что даже это его лицо принадлежало Фу Тяньлюэ. Изначально он выглядел совсем иначе. Он почти в отчаянии допытывался у Лю Ци, кем же он был на самом деле, как выглядел и откуда родом, но Лю Ци жестоко отказывался отвечать и даже заявлял: хочешь жить дальше — послушно притворяйся Фу Тяньлюэ и будь тем, кого Цзялань любит больше всего.
Высокомерие Вэй Люэ, пожалуй, было лишь маской, призванной угодить Лю Ци, но вот та крошечная гордость в самом его нутре оказалась настоящей. Он не стал нарочно притворяться тем Фу Тяньлюэ и не пытался угождать своему новому хозяину. И Цзялань, оправдав все ожидания, всего через несколько дней разглядел, что Вэй Люэ — самозванец. Несмотря на это, Цзинь Цзялань не пришел в ярость и не прогнал Вэй Люэ, а напротив, помог ему избавиться от низкого статуса в реестрах, позволил поступить в академию учиться, сдать государственные экзамены и стать самым настоящим, уважаемым человеком.
Именно поэтому настал тот день, когда Вэй Люэ сделался Главой секретариата.
Вэй Люэ поначалу думал, что станет завидовать Фу Тяньлюэ, но когда он увидел, что Фу Тяньлюэ тоже подвергся жестокой пытке смены кожи и соскабливания костей, после чего ему создали новую личность по имени Фу Мэй, Вэй Люэ вдруг почувствовал облегчение: Лю Ци всегда любил лишь образ того человека в своем сердце. И хотя этот человек — не я, вовсе не обязательно, что он был именно Фу Тяньлюэ.
К тому же, Фу Мэй ему тоже очень нравился. Он был благодарен Тайвэю Цзиню, так что теперь, когда Тайвэй Цзинь и Фу Мэй жили душа в душу, он искренне за них радовался. Никакой зависти и ревности действительно не было; после смерти Лю Ци в его сердце зияла пустота, в которой не задерживалось никаких сложных чувств.
Пока не появился Чжан Цзыби.
Чжан Цзыби порой восхищался собственной выносливостью: как бы сильно ни трепали его по ночам, стоило избежать болезни, как он находил в себе силы спозаранку отправляться на утренний доклад ко двору и заниматься государственными делами. Чжан Улин вечно ядовито ворчал в глубине души: Власть — вот лекарство Лю Ци.
Лю Ци помнил, через какие страшные унижения прошел с самого детства, и все они были вызваны лишь отсутствием власти и влияния. Позже он научился гнаться за славой и богатством, и его дни текли все лучше и лучше, но на самом деле он не придавал значения благам материальным — его прельщал сам процесс соперничества и захвата. Та сила, что позволяла перевернуть небеса и землю собственными руками.
Здоровье Чжан Цзыби изначально оставляло желать лучшего, и следить за собой он не любил. Лишь когда Чжан Улин предоставил ему свободу действий и позволил участвовать в имперских экзаменах, Чжан Цзыби стал день за днем послушно беречь здоровье, превратился в знатока долголетия, принялся усердно тренироваться и вовремя принимать пищу. И лишь из-за Чжан Улина дурную привычку подрывать здоровье неумеренными страстями искоренить так и не удалось. Впрочем, Чжан Улин требовал близости не слишком часто — лишь изредка. Вероятно, Чжан Улин сам прекрасно понимал, что его излюбленная манера заявить о себе, наброситься, вмиг связать и с ходу устроить бурную страсть не должна повторяться чересчур часто, иначе Чжан Цзыби просто не выдержит. А раз Чжан Улин просил немногого, но редкие соития походили скорее на допрос с пристрастием, это придавало их прежней близости оттенок то ли наказания, то ли насильственного захвата.
Теперь же Чжан Улин научился и поцелуям, и ласкам, и прелюдии, а потому начал требовать близости гораздо чаще. Он полагал, что это не так уж сильно вредит здоровью. А раз Чжан Улин хотел, Лю Ци охотно уступал. В конце концов, Лю Ци и сам по природе своей был падок на утехи, просто партнер был всего один, и он к этому еще не до конца привык.
Дни Чжан Улина были не менее праздными, чем жизнь Лю Ци; вообще-то, постижение наук — дело крайне утомительное и отнимающее массу времени. Порой Улин даже ловил себя на мысли, что занимается марным трудом. Он вспоминал, как когда-то был брошенным младенцем в глухих горах, пока Ши Яо не подобрал его и не вырастил. Ши Яо дал ему имя Чжан Улин, что означало: На любое лекарство найдется свой предел. Болезни — дело естественное для человека, заболел и умер — тоже закон природы; люди рождаются лишь для того, чтобы умереть, и сколь прекрасным ни был бы лекарь и сколь сильным — лекарство, все они лишь заставляют человека умирать чуть медленнее. А они, целики, отдают этому замедлению все силы своей жизни.
В какой-то момент Чжан Улин почувствовал душевную усталость. Он зашел в комнату и увидел, что Лю Ци склонился над столом, вглядываясь в груды разложенных официальных документов. Иногда Чжан Улин порывался сострить: Ночами в постели ты вечно валишься с ног от бессилия, а вот над бумагами можешь просидеть от заката до рассвета. Но он сдерживался; вместо этого он властно захлопывал папки и говорил Лю Ци: Спать. Хотя Лю Ци очень трепетно относился к своему здоровью, стоило ему погрузиться в работу, как он тут же забывал об отдыхе и еде — обо всем этом ему всегда должен был напоминать Чжан Улин. Раньше Лю Ци воспринимал слова Чжан Улина как приказ, не смея ослушаться, но теперь постепенно научился торговаться, лишь мягко выговаривая: Позволь мне сперва дочитать этот свиток. Чжан Улин тоже замечал, что Лю Ци стал менее покорным, однако по-настоящему это его не сердило. Но и показывать свою податливость Чжан Улин не желал, а потому заявлял: Нельзя.
Лю Ци, казалось, заранее знал, что Чжан Улин ответит именно так, и вовсе не сердился всерьез. Лишь улыбнулся: Тогда когда же братец ляжет спать? Чжан Улин хранил молчание. Тогда Лю Ци снова произнес: Может, поспим вместе? Чжан Улин холодно бросил: Зачем? Хочешь задушить меня во сне? Услышав это, Лю Ци невольно усмехнулся — ему показалось забавным рассуждение Чжан Улина, хотя прибегать к столь жалким уловкам он бы не стал. Лю Ци даже подмывало сказать: Разве позволил бы я тебе умереть столь легкой смертью? Но говорить правду он, разумеется, не хотел, а потому лишь вздохнул и умолк.
В конце концов Чжан Улин все же лег спать вместе с Лю Ци.
Они просто спали. Самым обычным сном. Чжан Улин чувствовал усталость Лю Ци, а потому не трогал его. А Лю Ци за эти дни порядком измотался, угождая Чжан Улина, да вдобавок увязал в ворохе служебных забот, и впрямь валился с ног — едва коснувшись подушки, он тут же заснул. Чжан Улин припомнил то время, когда он только-только превратил Лю Ци в Чжан Цзыби: тогда Чжан Цзыби ночами напролет страдал бессонницей, так что Улину даже приходилось пичкать его снотворными отварами. Но побочные эффекты успокоительных средств были слишком очевидны: засыпая по ночам, днем Чжан Цзыби ходил словно в тумане, бледный и безжизненный.
Теперь же у Лю Ци больше не было этой проблемы, и спал он превосходно. Те глаза, что вечно вычисляли и просчитывали ходы, были закрыты, брови разгладились, лицо казалось кротким и безобидным, донельзя милым. Подперев щеку рукой, Чжан Улин созерцал спящего Лю Ци и вдруг поймал себя на мысли, что чувствует некое удовлетворение оттого, что Лю Ци наконец-то может спокойно уснуть рядом с ним. Этот парень, чьи козни не давали сомкнуть глаз стольким людям и отправляли многих на вечный покой, сам спал самым крепким сном.
Маленький хоу — настоящий искуситель, мысленно усмехнулся Чжан Улин, но тут же не удержался и, действуя предельно осторожно, подоткнул одеяло со стороны Лю Ци.
Спокойной ночи, искуситель.
На следующий день Лю Ци поднялся спозаранку, переоделся, натянул новые одежды и отправился на прогулку. Ему непременно захотелось заглянуть в Башню Чанъань. Башня Чанъань была прекрасным местом: от гостей не было отбоя, еда восхитительна, к тому же здесь он частенько сталкивался с Вэй Люэ.
В памяти Вэй Люэ любил сладкое. Лю Ци нахмурился, задумавшись, но счел, что в этом воспоминании кроется некоторая погрешность.
Сосредоточившись, он припомнил: Фу Тяньлюэ определенно обожал сладкое, а Вэй Люэ… поскольку Фу Тяньлюэ любил сладости, Лю Ци вечно потчевал ими Вэй Люэ, а тот радостно уплетал угощение за обе щеки, из-за чего Лю Ци и решил, будто Вэй Люэ — сладкоежка.
Фу Мэй и Вэй Люэ, разломив пополам сахарную лепешку, лакомились ею, оживленно о чем-то переговариваясь и смеясь, совсем как близкие друзья. Подняв голову и заметив Лю Ци, Фу Мэй невольно улыбнулся и произнес: Великий наставник Чан, какая встреча! Заметив расцветшую на лице Фу Мэя улыбку, Лю Ци и сам невольно приподнял уголки губ и мягко промолвил: Это ты, Фу-лан. Увидев приход Чжан Цзыби, Вэй Люэ тоже озарился улыбкой и пригласил Лю Ци присесть. Фу Мэй в свою очередь заговорил с Чжан Цзыби о недавних событиях, сокрушаясь: Я все думал, когда же выбрать время и нанести визит с благодарностью, но боялся, что великий божественный лекарь не любит, когда чужаки докучают ему, и никак не мог сообразить, как лучше выразить признательность! Чжан Цзыби ответил: К чему такие церемонии? Тайвэй уже поблагодарил моего братца. На это Фу Мэй возразил: Он — это он, а я — это я, я еще не выразил свою благодарность. Услышав это, Лю Ци тихонько рассмеялся.
Тогда Фу Мэй повернулся к Вэй Люэ и обронил: Но, говорят, те люди словно целенаправленно шли за тобой. Кому же ты успел насолить в последнее время? Вэй Люэ в душе тоже немного тревожился, не зная, кто втайне замышляет ему вред, но внешнее спокойствие требовалось сохранять — терять лицо было никак нельзя. А потому Вэй Люэ изящно улыбнулся и произнес: Кому же еще я мог насолить? Разве что тебе!
Лю Ци тоже взял с подноса сахарную лепешку — как раз тот кусок, который разломил Фу Мэй. Медленно пережевывая угощение, Лю Ци не сводил глаз с Фу Мэя, а тот как раз упровлялся с точно таким же куском лепешки, ел с видимым аппетитом, с сияющими глазами и счастливой улыбкой живописуя Вэй Люэ красоты внутренних покоев семьи Чжан. Фу Мэй расписывал, до чего же усадьба Чжан великолепна, жаль только, посторонних гостей там не жаловали, а иначе он непременно наведывался бы туда постоянно.
Вэй Люэ то отвечал на слова Фу Мэя, то украдкой бросал взгляды на лицо Лю Ци. Заметив этот взгляд, Лю Ци встретился с ним глазами и одарил Вэй Люэ вежливой и мягкой улыбкой. Этот красивый и фальшивый облик вечно заставлял Вэй Люэ вспоминать того человека из прошлого, погружая его в легкий оцепенелый транc. Фу Мэй, беседовавший с Вэй Люэ, вдруг заметил, как тот засмотрелся на Чжан Цзыби, и весело поддразнил: А я-то тут явно лишний! Смутившись от этих слов, Вэй Люэ слегка покраснел до самых ушей, дважды сухо кашлянул и только и произнес: Мне кажется, за последние пару дней цвет лица великого наставника стал намного лучше. Чжан Цзыби не желал задерживаться на этой теме, а потому перевел разговор: Кстати говоря, не прибыли ли в столицу в последнее время какие-то заморские гости?
Фу Мэй тотчас отозвался: Ты же великий наставник, неужто еще не слышал об этом? Чжан Цзыби улыбнулся: Кое-что слышал, но утверждать не берусь. Фу Мэй пояснил: Тут нет больших секретов, четырнадцатый ван Государства Саньвэй и вправду прибыл сюда, он уже нанес визит тайвэю, и императору об этом прекрасно известно. Услышав это, Вэй Люэ замер, а затем переспросил: Разве старшая принцесса Государства Саньвэй не покойная супруга тайвэя?
Чжан Цзыби улыбнулся: Я тоже наслышан о пышности свадебного пира тайвэя тех лет. Он взял в жены старшую принцессу Государства Саньвэй по имени Ао Сюэ, вот только, к несчастью, в ночь свадьбы принцесса оступилась и сорвалась в реку, так что этот четырнадцатый ван — младший брат принцессы Ао Сюэ? При упоминании об этом Фу Мэй ничуть не смутился и спокойно ответил: Да уж, именно так всё и было. Вэй Люэ же заметил: Но раньше мне не доводилось слышать, будто у Государства Саньвэй есть четырнадцатый ван… Фу Мэй пояснил: То-то и оно, мать этого четырнадцатого вана происходила из крайне низкого рода, и хотя он звался принцем, доводилось ли ему хоть раз вкусить принцевских почестей? Кажется, несколько лет назад в Государстве Саньвэй вспыхнул мятеж, он ценой собственной жизни защитил государя и совершил подвиг, после чего великий ван Саньвэй официально пожаловав ему титул вана. Вэй Люэ, выслушав это, неизвестно почему вновь вспомнил Лю Ци, и на сердце у него стало тоскливо.
Фу Мэй на самом деле тоже подумал о Лю Ци: тот происходил из простых низов, был обделен вниманием, а позже, заслужив военные заслуги, на какое-то время сделался всесильным сановником, хотя закончил жизнь тоже весьма плачевно. Но затем Фу Мэй подумал, что этот ван все же остается ваном, вряд ли его постигнет участь Лю Ци.
Лю Ци исподволь тоже вспомнил собственную судьбу, но преваться грусти не стоило, поэтому он дважды сухо кашлянул и осведомился: Отчего же этот четырнадцатый ван пожаловал столь внезапно, без предупреждения? Будучи принцем иного государства, мог бы хоть весточку прислать, чтобы мы успели подготовить встречу, подобная небрежность — прямое упущение в этикете. На что Фу Мэй возразил: Да он ведь явился вовсе не в качестве официального посла! Заявил, будто приехал развлечься. К тому же утверждал, что с детства был никому не нужен и лишь принцесса Ао Сюэ относилась к нему по-доброму, так что он прибыл еще и почтить ее память.
Принцесса Ао Сюэ отличалась довольно широким нравом и, судя по всему, действительно тепло относилась к этому младшему брату. Младшего брата Ао Сюэ звали Ао Хуань.
Впервые Лю Ци повстречал Ао Хуаня во внутренних покоях императорского дворца. Ао Хуань заявлял, что прибыл в столицу не как посланник, но раз все знали о его приезде, оставлять это без внимания было нельзя. И потому император все же велел ему явиться во дворец для неформальной беседы. В ту пору у Лю Ци как раз имелось деловые доклады для Сына Неба, и Юный Император разрешил Лю Ци войти внутрь. Переступив порог кабинета правителя, Лю Ци сразу увидел вальяжно устроившегося на ступеньках Ао Хуаня.
Лю Ци доводилось видеть принцессу Ао Сюэ — та и вправду отличалась красотой, но телосложение имела чересчур массивное: видимо, все сородичи в Государстве Саньвэй были словно куски сырого теста — стоило плеснуть воды, как они тут же начинали расти во все стороны. Ао Хуань был на голову выше Лю Ци, но благодаря узкой талии и длинным ногам вовсе не казался громоздким, к тому же лицо его хранило детские черты — маленький подбородок, большие глаза, вздернутый нос, и на всем его облике так и было написано слово очарование. В его глазах таился легкий бирюзовый оттенок, да и волосы отливали довольно странным багрянцем под сиянием светильников.
Поприветствовав Сына Неба, Лю Ци склонился и перед этим иноземным принцем. Ао Хуань усмехнулся и произнес: Вы тот самый великий наставник? А чем вообще занимаются великие наставники? Лю Ци промолчал. Император же обратился к Лю Ци: Любезный подданный, если дел больше нет, можешь ступать. Ао Хуань, услышав это, заинтересовался и бросил: Любезный подданный? Любезный да еще и подданный? До чего же слащаво изъясняются люди вашей императорской семьи! Вэй Люэ на мгновение замер и осведомился: А как же тогда именуют своих подчиненных правители вашего Государства Саньвэй? На что Ао Хуань ответил: Разве стоит о таком спрашивать? Или у тебя самого нет имени? Лю Ци ответил: Разумеется, есть. Ао Хуань переспросил: И каково же твое имя? Лю Ци сказал: Моя скромная фамилия — Чан, а имя — Цзыби. Ао Хуань удивился: Какое еще цзыби (забился в угол)? Лю Ци с беспомощной улыбкой пояснил: Старые ивы все так же зеленеют, равнины сами по себе сине-зеленые. Цзыби. Ао Хуань весело рассмеялся и бросил: Мой китайский язык не настолько хорош.
Тогда Лю Ци вывел кистью иероглифы имени Цзыби. Взглянув на них, Ао Хуань расхохотался: Этот цзыби — что он значит? Само собой разумеется, позеленел? Услышав это, Лю Ци невольно улыбнулся.
В присутствии Ао Хуаня Лю Ци то и дело улыбался, но на самом деле он невольно ненавидел Ао Хуаня. Происхождение Ао Хуаня было до боли схоже с его собственным — оба они были выходцами из знатных родов, столкнувшимися с несправедливостью из-за низкого происхождения матерей, так почему же Ао Хуань мог быть столь жизнерадостным?
Ао Хуань был не просто жизнерадостным, он обожал смеяться, хохотал напропалую, словно ничего не ведающий избалованный отпрыск богатой семьи. Больше всего он отличался от Лю Ци своим отношением к матери.
Он говорил: Мастерство верховой езды у Сына Неба великолепно, но оно не сравнится с мастерством моей матери. Моя мать была лучшей укротительницей лошадей во всем поднебесной. Юный Император слегка изумился, услышав такое — видимо, он никак не ожидал, что какой-то принц с такой легкостью станет открыто говорить, будто его мать — простая рабыня, объезжавшая скакунов. И тем не менее, когда Ао Хуань произносил эти слова, гордость на его лице была самой настоящей.
Лю Ци безумно любил свою мать, но никогда не решался заговорить о ней первым, и даже чужие упоминания о ней приводили его в ярость. Ао Хуань же запросто вспоминал о родительнице, и в голосе его звучали лишь гордость и достоинство.
http://bllate.org/book/33096/4061036
Готово:
