Умница моя, песик.
Нянь Хуэй протянул обе руки и ущипнул Сяо Ханьшэня за щеки, оттягивая кожу в стороны. Он резвился и радовался, и в этот момент даже уголки его ярких глаз покрылись легким румянцем.
Аромат персиковых цветов пьянил душу.
Свирепый пес смотрел прямо на своего хозяина: уголки губ юноши искривлялись в ленивой, злой усмешке. Это была неподдельная, приносящая истинное наслаждение улыбка, в которой от взмаха ресниц исчезало недавнее раздражение, а уголки рта взлетали вверх в успокоенном жесте.
Улыбка Нянь Хуэя опьяняла Сяо Ханьшэня сильнее, чем аромат персиков, исходивший от него самого.
Прохладное утро. На позолоченном сандаловом столе были расставлены угощения, от которых поднимался легкий пар, разнося сладкий аромат риса и булочек. Сидя за столом, юноша держал палочки для еды; его тонкое запястье было опутано серебряной цепью, а на конце цепи сидел грубый, толстокожий свирепый пес.
Пес опустился на колени рядом с хозяином, выпрямив спину, и обеими руками поддерживал тянувшийся по земле подол одежды, страшно боясь его испачкать.
Сегодняшний стол пестрил разнообразными блюдами — многое из этого он любил, однако, стоило Нянь Хуэю сделать всего несколько глотков, как аппетит пропал начисто.
Неизвестно, с каких пор он потерял интерес ко всему на свете. Будучи Система, он, возможно, находился под влиянием Главный Бог, а может, просто от рождения обладал оцепенелой душой и слыл бессердечным.
Глядя на еду, он заметил среди блюд сладкое розовое пирожное: хрустящая корочка, мягкая серединка, а в самом центре — тягучий мед. Он подцепил пальцем одно пирожное, белое и гладкое, как нефрит. Серебряная цепь качнулась в такт его движению, издав тихий шелестящий звон.
Нянь Хуэй поднес его к самому лицу Сяо Ханьшэня, который послушно и смирно стоял на коленях по левую руку от него, и произнес тоном, каким балуют питомца:
— Ну.
— Песик, открой рот.
Розовое пирожное коснулось губ, сладость розы хлынула в нос, Сяо Ханьшэнь послушно приоткрыл рот, и Нянь Хуэй целиком запихнул пирожное ему в рот.
Нянь Хуэй просто воспринимал его как пса.
А быть псом — куда хуже, чем лошадиным слугой.
Ощущение унижения от того, что к человеку относятся как к собаке, было невыносимым.
За окном пролетел ветер, растрепав пряди волос на висках у красавца. Серебряная цепь на белом запястье ни капли не выглядела инородной — казалось, на этом самом запястье и должно было красоваться столь яркое украшение.
Опустив взгляд, Нянь Хуэй свысока спросил его:
— Вкусно?
— Вкусно. — Взгляд Сяо Ханьшэня с самого начала и до конца был наполнен сильным хищным стремлением; острый и прямой, он не оставлял сомнений в том, что перед ним вовсе не покорный слуга.
И тем не менее, лучше всего Нянь Хуэю удавалось именно унижать других.
Услышав ответ, что вкусно, Нянь Хуэй пододвинул к себе всю тарелку с розовыми пирожными, встал, велел Сяо Цуй убрать деревянный табурет и поставить тарелку прямо перед Сяо Ханьшэнем, а затем опрокинул сверху еще и блюдо с мясом в соусе. Соус основательно испортил вид пирожных, сделав их совершенно непривлекательным.
Эту еду злонамеренно растоптали и перемешали в кашеобразную массу, и издевательский подтекст даже не пытались скрывать.
— Сожри всё дочиста, — с игривой усмешкой опустив взгляд, Нянь Хуэй натянул собачью цепь. — Ничего не смей использовать, ешь прямо ртом.
В комнате внезапно стихло. Сяо Цуй и Шаояо знали, что у Второго господина скверный характер, но подобный способ унижения ничем не отличался от обращения с лошадьми в конюшне или дворнягами на улице — он действительно ни во что не ставил человека.
Обе не смели произнести ни слова, чувствуя недоумение по поводу поступка этого конюха: зачем он вернулся терпеть такие унижения, раз уж ему удалось уйти?
Глаза Нянь Хуэя подрагивали волнами персикового цвета, а в фиолетовых зрачках читались насмешка и презрение. Сжимая длинную цепь, он даже пнул тарелку и приказал:
— Ешь!
— Мало того, что съешь до последней крошки, — прищурился Нянь Хуэй, — еще и вылижешь всё до блеска.
В глазах Сяо Ханьшэня промелькнула темная тень. Запрокинув голову, он уставился на глядящего сверху вниз Нянь Хуэя и сглотнул вязкую слюну. По-прежнему не оказывая никакого сопротивления, он лишь крепко сжал кулаки так, что на тыльной стороне ладоней вздулись вены. В следующую же секунду он послушно подчинился: его сильные, широкие плечи опустились в покорном поклоне.
Любая собака послушна лишь при условии, что ее ждет награда.
Если же хозяин не дает ее добровольно...
То не стоит винить пса за то, что он обезумеет и возьмет всё сам.
Нянь Хуэй молча наблюдал, как тот доедает, затем резко дернул за цепь, поднимая человека с пола. Едва тот выпрямился, не успел Нянь Хуэй и слова сказать, как Сяо Ханьшэнь сам потребовал награды:
— Раз уж раб столь послушен, не пожалует ли хозяин награду?
— Награду? — переспросил Нянь Хуэй. — Какую еще награду ты хочешь?
Глава 15. Требование награды
Грубая ситцевая одежда на мужчине была выстирана добела — ему достались обноски, от которых отказались другие слуги.
Без приказа Нянь Хуэя никто не смел готовить для него новую одежду; когда же он снова вернулся в поместье, слуги сто раз отговаривали его, считая, что лучше бы ему не возвращаться и не злить Второго господина. Кто же знал, что Сяо Ханьшэня прогнать невозможно.
Сяо Ханьшэнь отчетливо чувствовал удушающую петлю на шее, а тяжелая цепь лишь подпитывала злобу в его сердце: чем сильнее были эти оскорбления и унижения, тем больше он в будущем вернет Нянь Хуэю с лихвой.
Но сейчас он действительно хотел получить награду.
— Не соизволил ли бы хозяин собственноручно вышить для раба мешочек для благовоний?
Мешочки для благовоний обычно вышивали девушки: стежок за стежком они создавали маленький кошель, наполняли его благовониями и дарили любимому мужчине в знак тайной сердечной привязанности. На улицах тоже продавали готовые ароматные мешочки, чтобы носить их ради запаха.
Холод в глазах Нянь Хуэя вспыхнул с новой силой. С мелкими, аккуратными стежками, украшенный россыпью мелких искрящихся кристаллов кисточек — да кем он себя возомнил, раз решил, что Нянь Хуэй станет своими руками вышивать мешочек для какого-то конюха!
Он поднял глаза, и в его персиковых очах застыл лед. Ткнув пальцем в грудь Сяо Ханьшэня, он процедил с ленивой насмешкой:
— Да ты хоть достоин?
Нянь Хуэй окинул взглядом Сяо Ханьшэня, разглядывая этого потерявшего всякий страх слугу. Ничтожный конюх — и посмел так открыто клянчить награду, чистой воды посягательство на хозяина!
— Раз уж назвался собакой, имей собачье сознание: служи хозяину с преданностью и радуй его, а не клянчи награды!
Сяо Ханьшэнь, однако, сдаваться не собирался. Он слыхал, что, когда девушке исполняется восемьнадцать, она может собственноручно вышить для возлюбленного мешочек с его именем — не только для того, чтобы выразить свои чувства, но и чтобы скрыто заявить права на него, подтверждая взаимность сердец.
— Отчего же господин так жесток? — он даже не назвал его хозяином, нарочито бросив: — Господин забавляется со мной, как с псом, а в других домах хозяева всегда вознаграждают послушных питомцев.
Если в чужих домах питомцы послушны, то это дела чужих домов.
К тому же, разве не Сяо Ханьшэнь отказался уходить и во что бы то ни стало остался в поместье?
— Дерзость! — лицо Нянь Хуэя помрачнело, и его рука уже взметнулась для удара.
Звонкая пощечина прозвучала в тишине комнаты с омерзительным треском, и это лишь сильнее разозлило Нянь Хуэя.
— Я только что похвалил тебя за послушание, а ты уже смеешь перечить хозяину?
На щеке Сяо Ханьшэня мгновенно выступил алый след, но мужчина даже не отклонил голову — казалось, били вовсе не его. А когда Нянь Хуэй яростно впился пальцами в его лицо, притягивая вниз, взгляд мужчины стал еще темнее, завоволокся туманом, впиваясь в лицо Нянь Хуэя немигающим взором.
— Сяо Ханьшэнь, ты и впрямь думаешь, что я не посмею тебя убить?
Сяо Ханьшэнь сглотнул:
— Раб никогда так не думал.
— Не думал? — Нянь Хуэй как раз считал, что наглости у того хоть отбавляй. Мертвой хваткой вцепившись в собачью цепь, он свирепо глянул на него и снова сжал пальцами лицо мужчины. — Не думал, но пререкаешься со мной! Сегодня пререкаешься, а завтра, глядишь, ослушаешься и пойдешь против меня. Какая же ты мерзкая тварь.
Сжимая его лицо, Нянь Хуэй из вредности требовал признания:
— Говори, ты мерзкая тварь?
Сяо Ханьшэнь смотрел на стоящего перед ним человека снизу вверх. Все эти оскорбления для него ничего не стоили; на его месте кто-то другой уже счел бы подобные издевательства невыносимыми — когда топчут личность и человеческое достоинство, стерпеть такое не под силу никому.
— Да, — признал Сяо Ханьшэнь. — Раб — мерзкая тварь.
И именно потому, что сейчас он был столь ничтожен, он злобно тешил себя мыслями: сколь бы сильными ни были нынешние побои и унижения, в будущем он заставит Нянь Хуэя вернуть всё до последней капли.
В комнате царила тишина, и даже служанки не смели поднять глаз после вспышки такого гнева. Раздался зловещий звон цепи: Нянь Хуэй грубо выволок мужчину вон из комнаты, и лишь тогда Сяо Цуй и Шаояо смогли перевести дыхание с облегчением.
С появлением этого конюха нрав Второго господина становился все более свирепым. Неизвестно почему, но им казалось, что этот мужчина подчиняется лишь притворно.
Нынешний монарх был слаб и глуп. На людях народ вроде бы радовался жизни и благоденствовал, но втайне все уже давно пылали гневом на продажных чиновников из определенных областей, надеясь лишь на то, что на престол взойдет мудрый государь, способный позаботиться о простом народе.
В последние дни сражавшиеся на границе генералы, а также национальный наставник и придворные министры неоднократно подавали доклады на имя императора, каждый продвигая своего принца.
В такой момент в глубине императорского дворца бурлили скрытые течения, и различные фракции давили друг на друга со всех сторон. К счастью, их Второй господин держался в стороне от этой борьбы.
Грубо вытянув человека на цепи из покоев, Нянь Хуэй потащил его прямиком к пруду и остановился на берегу.
— Сяо Цуй.
Сяо Цуй тут же подбежала:
— Что прикажет господин?
— Принеси зеленую нефритовую бусину.
Перед тем как уйти на поиски, Сяо Цуй повернулась:
— Слушаюсь.
— Разве ты не хотел мешочек? — Нянь Хуэй повернулся к стоявшему рядом человеку, а затем перевел взгляд на немаленький пруд во дворе. — Найжешь — и я вышью его тебе.
Сяо Ханьшэнь уже догадался, что тот задумал.
— Господин, нефритовая бусина найдена.
Гладкая и прозрачная нефритовая бусина была совсем небольшой — размером с ноготь мизинца, нежно-зеленого цвета, высшего качества и невероятной редкости. Она тихо лежала в изысканной деревянной шкатулке; один лишь этот десяток крошечных бусин стоил целое состояние, и созданы они были как раз для того, чтобы украшать вышивку на мешочках.
Нянь Хуэй взмахнул рукой и с размаху швырнул все десять бусин в пруд. Бусины с плеском ушли под воду.
— Ищи. Отыщешь все десять — тогда и сошью тебе собственноручно.
Он также расстегнул ошейник на шее Сяо Ханьшэня, чтобы цепь не намокла и не мешала в руке, а заметив, что тот не двигается, сделал шаг назад и пинком столкнул его в воду. Увидев, как человек потерял равновесие и рухнул в пруд, уголки его глаз наконец расслабились.
Вода в пруду жарким летом была теплой. В нем водилась рыба, а на дне лежали не только декоративные речные голыши, но и густые водные растения, среди которых отыскать что-либо было невероятно трудно. А уж найти десяток бусин точно такого же цвета, как вода в пруду, требовало не только выносливости, но и отменного зрения.
Сяо Ханьшэнь подплыл ближе к тому месту, куда Нянь Хуэй бросил бусины, согнулся в три погибели, закатал рукава, обнажая мускулистые руки, и принялся шарить в воде.
А Нянь Хуэй молча стоял на берегу, наблюдая за согнутой фигурой в пруду.
Настоящий глупец.
http://bllate.org/book/33090/4060287
Готово:
