Его разум сейчас был словно в тумане: он не мог ни проанализировать источник этого ощущения, ни понять, почему оно ослабло. Даже когда Сюй Чжань шаг за шагом приближался к нему, и у самого уха раздалось чужое теплое дыхание, он лишь спустя долгое время с опозданием осознал происходящее.
Лишь когда Сюй Чжань, обхватив Лу Цзиньяна рукой сбоку и упершись другой в поверхность стола, накрыл его кисть своей ладонью, фигура, согнувшаяся над умывальником и скрытая длинными черными прядями волос, полностью закрывавшими лицо, хриплым голосом произнесла:
— Не смей.
Если прислушаться, в конце фразы можно было уловить легкую дрожь.
Услышав это, Сюй Чжань замер. Он послушно выждал пять секунд, сохраняя спокойствие, а затем сжал накрытую ладонь, переплетая свои пальцы с побелевшими пальцами человека в своих объятиях.
Это было похоже на попытку успокоить, но в большей степени — на вторжение.
Ощущения под рукой были до боли знакомыми: выступающие костяшки, холодная кожа, но при этом мягкие фаланги и ладонь, которая, если подержать её подольше, начинала источать тепло. Сюй Чжань опустил взгляд на покрасневший ушной завиток того, кто находился всего в дюйме от его губ, и всерьез задумался, что будет, если он сейчас вопьется в него зубами.Омега в периоде течки нуждается в феромонах альфы, поцелуях и прикосновениях для успокоения — это было первое знание о половом просвещении, о котором учитель на уроках биологии в средней школе не говорил напрямую, но которое все прекрасно понимали без лишних слов. Однако в текущей ситуации между ними двумя это едва ли можно было назвать решением проблемы: Лу Цзиньян сопротивлялся феромонам, и даже малейшая их доля вызывала у него сильную негативную реакцию.
Что же касается поцелуев и прикосновений...
Сюй Чжань откинул со лба Лу Цзиньяна прядку волос, что тут же заставило того мелко задрожать. Лу Цзиньян с запозданием открыл глаза и искоса взглянул на него: из-за слабости веки опустились, а уголки глаз слегка покраснели.
Это выглядело очень красиво, но взгляд был ледяным, словно он смотрел на заклятого врага.
Сюй Чжань не стал встречаться с ним взглядом и с терпеливой размеренностью продолжил делать всё так, как положено при успокоении омеги, но остановился на легком, чисто символическом объятии.
Холодный аромат черного дерева и сладкая свежесть бергамота, — две бодрящие ноты, смешавшись воедино, лишь кружили голову и заставляли всё сильнее погружаться в это состояние.
Однако рука, которую он удерживал, становилась всё более напряженной, и чистые ногти заскребли по мраморной столешнице, издав неприятный скрежещущий звук — с такой силой, будто он собирался содрать и оторвать собственные ногти до крови.
Этот резкий, похожий на крик звук заставил взгляд Сюй Чжаня похолодеть. Он обхватил пальцами кончики пальцев Лу Цзиньяна, помешав ему продолжать бессмысленное и саморазрушительное сопротивление.
Так и не опустившийся поцелуй был прерван на полуслове. Сюй Чжань одной рукой обнял Лу Цзиньяна за талию, превращая слабые объятия в крепкие, а второй рукой аккуратно отвел руку Лу Цзиньяна со столешницы и закрыл глаза человека, прижатого к его груди.Лу Цзиньян не смог удержать вес тела одной рукой, перед глазами снова внезапно потемнело, ноги подкосились, и он завалился назад, угодив прямо в объятия Сюй Чжаня.
Перед глазами царила мягкая на ощупь темнота. Это давнишнее чувство незащищенности и утраты контроля было поистине отвратительным, но он прекрасно понимал, что сейчас у него нет сил оттолкнуть руки Сюй Чжаня, а потому бросил заниматься бесполезным сопротивлением.
Ощущение себя рыбой, ожидающей разделки на разделочной доске, в конце концов вызывало отчаяние — особенно учитывая, что палач у этой доски ждал целых несколько лет.
Однако прошло много времени, а человек за его спиной так и не предпринял никаких дальнейших действий.
Было лишь успокаивающее объятие и чуть усилившийся нажим.
Тепло чужого тела немного облегчило дискомфорт, вызванный жаром, а ухо щекотало от легкого трения кончиков волос — это Сюй Чжань уткнулся лицом ему в плечо.
Психологическое отторжение в итоге не смогло победить физиологическую жажду. В ситуации нехватки подавителей нежное и совершенно недвусмысленное объявление было, пожалуй, самым вежливым и тактичным поступком на стадии успокоения — если бы только объектом не был его бывший парень, он бы с этим утверждением согласился куда охотнее.
В резком контрасте с мягкими движениями рук Сюй Чжаня был его взгляд, устремленный в зеркало прямо перед ними. Человек в его объятиях в отражении выглядел до боли послушным и кротким, каким не бывал никогда прежде. Опустив глаза, Сюй Чжань пристально смотрел на Лу Цзиняна, и в этом взгляде напополам смешались хищная агрессия охотника, стерегущего добычу, и холодная самоирония.
Будь он прежним собой, они бы сейчас, пожалуй, сцепились не на жизнь а на смерть среди разгромленной комнаты.
Когда тот человек выбросил розы, он сказал, что Лу Цзиньян ни капли не изменился за два года, и сам Лу Цзиньян изначально думал точно так же.
Лу Цзиньян почувствовал, как его бешено колотившееся пять минут назад сердце постепенно замедляет ритм. Вместе с этим в затуманенный мозг наконец просочилась капля ясности: он отчетливо осознавал, что поступок Сюй Чжаня был пользованием чужой беспомощностью, но грань при этом не пересекалась — за рамки дозволенного тот не вышел, хотя пай-мальчиком, конечно, не был.
Он простоял в том же положении еще пару секунд, сохраняя молчание, и лишь затем хриплым, уставшим голосом произнес:
— Убери руки.
— И немедленно убирайся отсюда, я не стану с тобой возиться.
Услышав успокаивающийся тон, Сюй Чжань понял, что приступ начал отступать. Беспрекословно подчинившись, он разжал руки, развернулся и небрежно повернул замок на двери, которую Лу Цзиньян запер всего мгновение назад. Затем он спокойно вышел в коридор, огляделся по сторонам, подошел к сейфу в библиотечном холле, открыл свой чемодан и беззаспешно извлек оттуда инъекцию подавителя омега-феромонов, которую Цзян Лань из добрых побуждений разделил с ним.
После этого он вернулся тем же путем.Лу Цзиньян всё ещё опирался о раковину, ещё не до конца придя в себя, когда Сюй Чжань, держа в руках спасительный ингибитор, сделал шаг вперед, пока тот не поднял голову, и вколол лекарство прямо в тыльную сторону ладони Лу Цзиньяна, где чётко проступали вены.
Едва ощутимая боль от укола иглы заставила полуприкрытые веки Лу Цзиньяна слегка дрогнуть. Прошло около секунды после полного введения ингибитора, прежде чем он спокойно открыл глаза.
Стоило ему прийти в себя, как он резким движением схватил Сюй Чжаня за воротник и впечатал того в умывальник.
Сюй Чжань изогнул свои глаза, похожие на витражное стекло, и невинным тоном произнес: — Ты же обещал не преследовать меня.
Лу Цзиньян шевельнул губами, в конце концов ничего не ответив, но Сюй Чжань, казалось, обладал телепатической связью — он сразу же ответил на так и не высказанные слова: — Совпадение.
Он говорил правду: даже он сам не ожидал такой встречи. Похоже, сегодня Лу Цзиньян родился под несчастливой звездой, тогда как ему самому сказочно повезло.
Лу Цзиньян бросил взгляд на след от иглы на собственной руке, а затем перевёл его на пустой шприц из-под ингибитора в руках Сюй Чжаня.
Сюй Чжань не растерялся и всё так же улыбался: — Одолжил у администратора на ресепшене.
Воротник отпустили.
Ингибитор одновременно снимал жар и оказывал успокаивающее действие. Лу Цзиньян отчетливо почувствовал, что его эмоции стали намного стабильнее, и это умиротворение казалось невероятно ценным по сравнению с недавней потерей контроля.
Именно поэтому ему не хотелось злиться. Он лишь выключил шумно журчавший кран, закатал насквозь промокшие от воды рукава худи, а затем спокойно разоблачил ложь Сюй Чжаня: — Тот администратор — бета.
С первого же взгляда на неё он заметил отсутствие желез на затылке.
Сюй Чжань уже привык к тому, что Лу Цзиньян с легкостью раскусывает его на ходу придуманные небылицы, и даже бровью не повел. Воздух на мгновение погрузился в тягостное молчание; понимая, что это был безмолвный приказ убираться, он послушно ретировался от двери.
Иными словами — воспользовался выгодой и сбежал, пока не начался этап расплаты.
Когда в уборной воцарилась абсолютная тишина, напряженное тело Лу Цзиньяна наконец расслабилось. Он задумчиво втянул носом витавший в воздухе легкий аромат уда и бергамота.
Это были его собственные феромоны, единственные феромоны, которые не вызывали у него отторжения.
От начала и до конца в туалете, помимо ароматизатора, ощущался лишь этот единственный запах.
Сюй Чжань был альфой, а все альфы от природы в той или иной степени обладали животным началом, которое Лу Цзиньян терпеть не мог. На практике это выражалось в том, что стоило кому-то из омег проявить течку, как большинство из них физиологически не могли удержаться и выпускали феромоны — за исключением редких одиночек, прошедших строгую подготовку и обладавших высочайшими моральными принципами.
Очевидно, его безумный друг детства к последним не относился.
Если исключить эту вероятность, то оставшиеся логические выводы выглядели абсурдно.
Лу Цзиньян нахмурился, впервые в жизни испытывая легкое замешательство.
— Неужели действительно существуют альфы, не способные выделять феромоны?
— Неужели действительно бывают альфы с дефицитом феромонов?
Это было бы поистине...
Если Сюй Чжань, как он и предполагал, оказался больным альфой, полностью лишённым феромонов, это стало бы полнейшим крахом в его внешне блестящей и гладкой жизни. В конце концов, альфа без феромонов был равносилен инвалиду, которому трудно связать свою жизнь с омегой, и на рынке знакомств такой человек котировался бы ниже сверстников. Впрочем, всё это изначально не имело к Лу Цзиньяну никакого отношения.
Но он вспомнил тот момент несколько лет назад, когда предлагал Сюй Чжаню расстаться. Сюй Чжань прятал за спиной руку с букетом роз, а в его опущенной вдоль тела левой руке был зажат только что полученный бланк с диагнозом.
Тогда он отказал ему следующими словами:
— У меня резистентность к феромонам, я в жизни не смогу быть с альфой.
Как отреагировал тогда Сюй Чжань? В те времена он еще не прошел через разделение пола, но никто и никогда не посчитал бы столь резкого и опасного типа бету или омегу. Тот Сюй Чжань за версту отличался от нынешнего притворяющегося наивным романтика.
Наклонив голову, он пристально вглядывался в Лу Цзиньяна, а спустя мгновение скривил уголки рта и бесстрастным тоном бросил: — Лечиться не будешь?
Встретившись взглядом с этим мрачным, непроницаемым взором, Лу Цзиньян ответил с такой же прямотой: — Не хочу лечиться.
Есть ценность в использовании, нет смысла лечиться.
Физиологическая несовместимость была объективным фактором, неизбежным и вызывающим лишь досаду, хотя в этой причине и таилась доля надуманного предлога.
С точки зрения рациональности его доводы выглядели убедительно, но чтобы всё прошло гладко, в сфере эмоций Лу Цзиньян добавил еще одну фразу: — Сегодня мой день рождения.
— Оставь меня в покое.
Последнее слово прозвучало практически на выдохе, мгновенно растворившись и разбившись о вечерний ветер — но именно его отчего-то отчетливо расслышала фигура, застывшая в нескольких метрах.
Им редко доводилось уступать друг другу, тем более что эти четыре слова звучали почти как мольба. Этот крайне редко смягчавшийся тон, царапнув слух, прозвучал словно холодное, острое лезвие — вероятно, потому, что каждый прекрасно понимал: всё это лишь предлоги и уловки.
Сюй Чжань смотрел на него. Лучи закатного солнца слепили глаза, Сюй Чжань стоял против света, и лица его Лу Цзиньян разглядеть не смог. Впрочем, в ту секунду ему и самому расхотелось всматриваться, поэтому он просто развернулся и пошел в противоположную сторону.
Смутно припоминалось, как вслед ему донеслось едва уловимое с днем рождения, хотя было неясно, не послышалось ли это.
Возвращаясь к этим воспоминаниям, зажатый им тогда в руке диагностический бланк вдруг показал всю свою несостоятельность.
http://bllate.org/book/32926/4032753
Готово:
