То была всего лишь игра на публику.
Но я знала — это была и чистая правда.
— А ты? — неожиданно перевела она стрелки на меня. В её взгляде промелькнули искренность и любопытство, которых я никак не ожидала.
А затем она тут же добавила едкое замечание, словно пытаясь заглушить этот мимолетный приступ «душевной откровенности»:
— Смотри-ка, из-за тебя я тоже выгляжу такой нелепой.
Я невольно рассмеялась.
Это был смех человека, сбросившего всю защиту.
— Я... я тоже вполне ничего, — закусив губу, произнесла я.
— Всего лишь «вполне ничего»?
— Угу, — глядя на пляшущие в камине языки пламени, протянула я. — Позже я тоже переехала. Дважды. Мои предки остались прежними — вечно «ищут себя». В старшей школе мне было смертельно скучно. Я вступила сразу в четыре научных клуба.
Вероника издала утрированный звук, изображающий рвотный позыв.
— Боже мой, да ты просто зубрила.
Мы болтали без умолку.
Я рассказывала о том, что произошло за последние годы: о тех странных, нелепых и глупых вещах, которые, как мне казалось, я никому и никогда не осмелюсь рассказать. Она слушала, заливисто смеялась и с едчайшим сарказмом точно подмечала каждого «сумасшедшего», встретившегося мне на пути.
Казалось, ничего не изменилось.
— ...Как же здорово, — внезапно произнесла она, и смех стих.
Она смотрела на меня, и языки пламени отражались в её глазах.
— Как здорово снова видеть тебя, Малышка.
Голос её звучал тихо, но очень искренне.
Мне показалось, что моё сердце едва заметно обжёг тот самый костёр.
— И я тебя, Ви, — ответила я.
Атмосфера глубокой сестринской любви разлилась по комнате.
Это странное, жутковатое тепло заставило меня почувствовать себя не в своей тарелке.
Мне нужно было вернуться в реальность.
Я откашлялась, вырываясь из этой зловещей нежности.
— И всё же, — оглядев непомерно роскошную гостиную, спросила я, — чьё это жилье?
Улыбка мгновенно исчезла с лица Вероники.
— Ох, — лениво подхватив свою баночку с содовой, протянула она. — Моего нынешнего бойфренда. Это их семейный «дачный домик», — небрежно бросила она так, будто говорила о какой-то сущая мелочь. — Они приезжают сюда летом спасаться от жары. Сейчас здесь никого нет, так что я его реквизировала.
Реквизировала. Её выбор слов всегда отличался исключительной точностью.
— Пошли, — она резко поднялась на ноги и протянула мне руку.
— Куда? — настороженно спросила я.
— Разве тебе завтра не на пары? — с нетерпением бросила она. — Тебе в любом случае нужно выспаться. Я отведу тебя в твою комнату.
Я с сомнением посмотрела на её бледную, изящную руку с безупречно подпиленными ногтями.
И вложила свою ладонь в её руку.
Она крепко сжала её.
Её пальцы по-прежнему оставались ледяными.
И тут меня озарило.
Много лет назад, еще в средней школе, я спросила маму-врача: «Мам, почему у Вероники вечно ледяные руки? Даже летом?»
Мама, в тот момент как раз занятая пилатесом, даже не подняла головы: «О? Правда? Наверное, синдром Рейно, проблемы с периферическим кровообращением. Либо от природы. У некоторых людей пониженная температура тела».
Тогда я крепко запомнила этот «диагноз». Я целый месяц откладывала карманные деньги, сбегала в магазин спортивных товаров и купила ей пару лыжных перчаток с электроподогревом.
Она посмотрела на подарок и улыбнулась.
— Спасибо, Малышка, — сказала она тогда. — Это очень мило.
А затем прямо при мне закинула те перчатки в свой дорогущий рюкзак от Miu Miu и больше никогда их не доставала.
На следующий день она зашла ко мне, а на улице уже стоял жуткий холод.
Я до сих пор помню, как обиженно спросила её тогда: «Почему ты не носишь перчатки, которые я тебе подарила? У тебя же руки мёрзнут!»
Она посмотрела на меня, и в её зелёных глазах мелькнула тень эмоции, которую я не смогла расшифровать.
— Потому что, — ответила она тогда, — я такая от рождения.
Тогда мне казалось, что она просто красуется.
Теперь же стало очевидно — она была права.
Она повлекла меня за собой на второй этаж.
Коридор второго этажа тянулся далеко вперед, утопая в толстом ковре. Не включая свет, мы шли вперед, ориентируясь на отблески пламени из гостиной внизу.
Остановившись у двери в самом конце коридора, Вероника толкнула её.
На нас пахнуло волной жара.
В этой комнате работало отопление.
— Заходи первой, — сказала она.
Я шагнула внутрь.
Хлоп.
Она захлопнула дверь за моей спиной.
Щелк.
Она заперла её на замок.
Моё сердце вновь заколотилось в груди.
— Зачем ты запираешь дверь?
— Привычка, — бросила она. — Не выношу, когда мне мешают.
Я огляделась.
Это была огромная главная спальня. По центру стояла широкая кровать, застеленная темным постельным бельем.
Вероника не стала включать верхний свет, зажгла лишь тусклый настенный светильник у изголовья.
А затем на моих глазах она принялась раздеваться.Она не колебалась ни секунды. Она просто ловко сняла верхнюю одежду и небрежно бросила её на ковёр.
Затем, повернувшись ко мне спиной, она принялась расстёгивать брюки.
— Ты… ты… ты что делаешь?! — я в ужасе зажмурилась, отвернулась к стене, чувствуя, как вся кровь прилила к лицу.
Я услышала её тихое хихиканье у себя за спиной.
— Не веди себя так, будто ты лезбиянка, Маус.
Я услышала шуршание трёмшейся друг о друга ткани.
— К тому же, — продолжила она, — тебе не жарко? Хочешь надеть свитер и свариться здесь заживо?
Только тогда я сообразила, что температура в этой комнате была неестественно высокой. Градусов тридцать, не меньше. На моём лбу уже выступил слой испарины.
Я осторожно приоткрыла один глаз и украдкой оглянулась.
Она уже разделась.
Я увидела её спину, и у меня перехватило дыхание.
На ней было лишь чёрное кружевное бельё. Тусклый желтоватый свет настенного светильника мёдом растекался по её бледной, гладкой коже. У неё была прекрасная спина — сильная и рельефная. Чётко вырисовывались контуры лопаток и красивый, ровный глубокий желобок вдоль позвоночника.
Она наугад вытащила из кучи одежды на краю кровати чёрную футболку оверсайз и натянула её. Футболка оказалась длинной, как раз доходя до самых бёдер.
Очевидно, это была одежда её «бойфренда».
Она обернулась.
Из той же кучи она выудила ещё одну похожую футболку и швырнула её в меня.
— Надевай.
Я остолбенело поймала футболку и так и стояла на месте, не двигаясь.
— …Послушай, — мой голос звучал хрипло. — Это же хозяйская спальня, верно?
Вероника посмотрела на меня так, будто я была идиоткой.
— А то как же?
— Я… мне лучше пойти поспать в гостевой. — Я прижала к себе футболку и начала пятиться к двери.
— Разумеется, можешь, — она лениво зеванула, направилась прямо к большой кровати и рухнула на неё лицом вниз. — Конечно можешь.
Я замерла.
— Но, — она приподняла голову с подушки и одарила меня озорной улыбкой, — в этом доме отопление работает только в хозяйской спальне. В остальных комнатах оно сломано.
— …Чего?
— Их как раз собираются починить, — она пожала плечами. — Так что, если хочешь завтра утром проснуться ледяной статуей — валяй. Я не против.
Я посмотрела на эту дверь, а затем на непроглядную, ледяную тьму за окном.
У меня не было выбора.
Пришлось с каменным лицом повернуться обратно.
Мой взгляд упал на ту самую единственную кровать.
Вероника, глядя на мой вид загнанного в угол зверя, не удержалась от смеха.
Она приподнялась на постели и похлопала по свободному месту рядом с собой.
Она подошла ко мне.
Снова оказалась слишком близко.
— В чём дело, Маус? — она склонила голову набок, и её зелёные глаза лукаво сверкали в тусклом свете. — В детстве мы же вечно спали вместе, разве нет?
Она напомнила о той тесной односпальной кровати, на которой мы ютились вдвоём.
— Более того… — её голос понизился, став бархатистым. — Мы даже…
— Стоп!
Я тут же взвизгнула, прерывая её.
Мое лицо вмиг вспыхнуло, став красным, как варёный омар, и жар дошёл до самых корней волос.
Глава 12. Поцелуй
Да уж, в детстве мы и правда часто спали вместе.
Но то было совсем другое.
Совершенно другое.
Робкие девочки, столкнувшись с первыми ростками пубертата, со всеми этими загадочными мальчишками, источающими ароматы гормонов, боялись их и просто не знали, как с ними общаться.
Поэтому они переносили свои чувства.
Они перенаправляли то неупокоенное, ещё безымянное даже для них самих чувство на своих самых близких и безопасных подруг.
Я всегда так думала.
Я должна была так думать.
Это было единственное разумное объяснение нашему тогдашнему безумству.
Это называлось «эмоциональным переносом» или «подростковым поиском себя».
Хотя Вероника вовсе не была робкой девочкой.
В средней школе нашей с Вероникой любимой игрой были «ролевые игры».
Мы изображали учительницу и ученицу — она всегда была строгой преподавательницей, бившей меня указкой по рукам; мы играли в принцессу и дракона — она неизменно становилась тем самым драконом, который похищал «принцессу» в пещеру и никому к ней не позволял приближаться. Но чаще всего мы играли в «маму и папу».
В большинстве случаев никто не хотел быть «папой». «Папа» означал скуку, необходимость куда-то «идти на работу» и делать вид, будто читаешь газету.
Но Вероника, казалось, была не против.
http://bllate.org/book/32890/4027330
Готово:
