Иногда перед сном он забирает мой телефон. В такие моменты я бросаю на него сердитый взгляд, а он в ответ лишь улыбается, целует меня в щеку, прижимает к себе и тихо шепчет:
— Будь счастлива, малыш.
На самом деле, мы редко называем друг друга такими словами, как малыш или дорогой — мне кажется, что в подобных обращениях нет искренности, они звучат фальшиво.
Но мой брат — невероятно умный и обаятельный человек, он мастерски чувствует грань. Когда он произносит такое, в его словах всегда есть некий умысел, отчего это совсем не звучит неловко, а у меня не остается ни единой причины продолжать злиться или капризничать.
Я не знаю, как описать его характер, потому что, на мой взгляд, он просто безупречен.
Это заставляет меня постоянно чувствовать угрозу. Он настолько хорош собой, что в него почти невозможно не влюбиться, а мой собственный характер так далек от идеала. Мне постоянно кажется, что, оставаясь со мной, он себя ущемляет, но при этом я ни за что на свете не позволю ему уйти.
С посторонними он всегда подчеркнуто вежлив и галантен, с глубоким уважением относится к каждой женщине и всегда разговаривает с детьми мягко и ласково. У меня же на такое терпения не хватает — если бы рядом со мной бегали и кричали дети, я бы не удержалась, схватила бы их и прошипела прямо в лицо, чтобы они заткнулись к чертовой матери.
У него есть какая-то особая магия, притягивающая фанатов и людей, приходящих на его показы. Они готовы на всё, лишь бы купить дорогие билеты в первый ряд, посмотреть шоу от начала до конца, а потом, пока не приехала его машина, стоять на обочине и болтать с ним о пустяках.
В его манере общения с ними есть что-то удивительное: он проявляет уважение и легкую снисходительность, но при этом держит дистанцию. Он всегда кажется хозяином положения.
Каждый раз, когда я стою на другой стороне улицы и наблюдаю за тем, как он общается с поклонниками, мне кажется, что это его врожденный дар — заставлять людей из самых разных кругов влюбляться в себя, при этом оставаясь совершенно неуязвимым.
Каждое его движение при общении с фанатами выглядит как отточенная профессиональная работа, но злиться на это невозможно.
До чего же досадно.
Стоило мне об этом подумать, как вслед за его внешностью я начала ненавидеть и его характер. Почему кто-то может обладать настолько притягательным обаянием и таким чертовски приятным характером?
Мне бы хотелось, чтобы он был хуже. Было бы здорово, если бы он мог вести себя капризно и неразумно на работе. Мне хочется, чтобы он не был таким вежливым с окружающими, а просто швырял пачки денег в лицо подрядчикам, бросал сухое: Сделай это — и гордо уходил прочь, не оставляя после себя вереницу наставлений.
Но и это не выход. В итоге я все равно захожу в тупик, потому что не позволю никому сказать о нем дурного слова. Если бы он вел себя так, как я хочу, кто-нибудь обязательно начал бы сплетничать за его спиной, поливать его грязью — а с этим я смириться не смогу еще больше.
Поэтому иногда, глядя на него, я чувствую глухое раздражение, даже когда он ничего не делает. Тогда я могу пихнуть его ногой или легонько ударить рукой.
Однако этот парень слишком высокого мнения о себе. Каждый раз, когда я так поступаю, ему кажется, что я даю ему некие сексуальные намеки, и он бесстыдно наваливается сверху.
Вернувшись домой, мой брат принес с собой аромат фирменного парфюма компании Bluk, а его волосы были влажными — должно быть, попал под внезапный дождь.
Я уже лежала в постели, когда он пришел, поцеловал меня и отправился в душ.
Я слушала шум льющейся воды из ванной комнаты и представляла, как он сейчас моется.
Брат хвалил красоту моих рук, но на самом деле мне хотелось бы иметь такие руки, как у него. Его ладони легко обхватывают мою талию с обеих сторон, в то время как мои едва могут ее поддержать.
Раньше Кристин из главного офиса Bluk спрашивала, не хочу ли я стать моделью рук. Я не успела даже подумать об этом, как брат сразу отказался за меня.
Кажется, он терпеть не может, когда я соприкасаюсь с его миром, и даже когда я рискнула усомниться в его решении, он в пух и прах раскритиковал модельную индустрию.
Смешно, правда? Он сам находится в той самой грязной луже, о которой говорит, он сам получает деньги из этой грязи. Разве не логично было бы отзываться о своей работе чуть мягче? Ну, хотя бы назвать её чистым резервуаром для воды?
Шум воды в ванной на секунду стих, а затем раздался снова. Интересно, до каких мест он сейчас дотрагивается? Может быть, его рука скользит по плечу, а затем, следуя за потоком геля для душа, опускается к мышцам живота и невзначай касается бедер.
После душа он обязательно нанесет немного эфирного масла с ароматом камелии, который я так люблю (потому что каждый раз, когда он им пользуется, я прижимаюсь к нему, чтобы вдохнуть этот запах), наденет нижнее белье и придет в комнату.
Телефон внезапно завибрировал. Я отогнала свои мысли и увидела уведомление в Teams: пришло сообщение о завершении части группового проекта от Фионы.На самом деле мне совсем не хотелось заглядывать в телефон в этот момент, но её сообщения сыпались одно за другим, и, судя по их настойчивому виду, мне ничего не оставалось, как открыть чат и посмотреть, в чём дело.
Фиона всё-таки была на редкость добросовестной девушкой, вовсе не похожей на тех бездельников, что в моём понимании вечно жалуются на боль в животе или ногах, стоить им только взяться за выполнение задания.
Она очень тщательно собрала материал, привела всё в порядок, оформила в документ и переслала мне, попутно поинтересовавшись, не нужно ли что-то исправить.
На часах было одиннадцать вечера. Конечно, мне доводилось завершать дела и в столь поздний час, но сегодня возиться с учёбой совершенно не хотелось, потому что вернулся брат. Я понятия не имел, придётся ли ему завтра снова уезжать в командировку или появятся какие-то другие дела, поэтому мне хотелось провести с ним побольше времени.
Поэтому я открыл диалог и написал Фионе:
— Хорошо, завтра встретимся в школе и вместе всё посмотрим, а сегодня я уже спать.
Стоило мне отправить сообщение, как я почувствовал лёгкий поцелуй у самого уха. Брат, глядя в экран моего телефона, спросил:
— Это кто?
Внезапно мне захотелось над ним подшутить, и я небрежно бросил:
— Мой объект для развития отношений, завтра пойдём с ней в кино.
Брат прищурился. Я тихонько усмехнулся, но он тут же раскусил мой розыгрыш и прижал меня к постели.
Я уже собирался поднять руки и признать поражение, как вдруг его рука крепко обхватила меня за талию. В ту же секунду в боку неожиданно пронзительно закололо, и я, не сумев сдержаться, глухо застонал от боли.
Брат замер на секунду, а затем приподнял мою одежду.
На этот раз я и впрямь проявил беспечность — начисто забыл о том, что всего несколько дней назад меня избил этот проклятый маньяк. Рана на голове уже почти зажила: хотя след ещё оставался, его легко скрывали волосы. А вот о том ударе в поясницу, который тот ублюдок нанёс мне перед уходом, я совершенно позабыл.
Брат включил свет, чтобы осмотреть мой бок. Честно говоря, я и сам толком не разглядывал это место и понятия не имел, как оно сейчас выглядит, так что мне оставалось лишь стиснуть зубы и молиться, чтобы синяк был хотя бы однотонным, а не переливался всеми оттенками синевы и фиолетового.
Взгляд брата был мрачнее тучи. Он неподвижно уставился на мою талию, затем его глаза скользнули вверх по моему телу и замерли на моём лице — он смотрел на меня, не отрывая глаз.
Почувствовав, что атмосфера накаляется, я неловко хихикнул и попытался всё сгладить:
— Ничего страшного, я просто случайно...
— Кто это сделал?
В определенных ситуациях у моего брата просыпался невероятный дар руководителя, или, если можно так выразиться, особая стать.
На работе он занимался продюсированием показов и был главным связующим звеном с дизайнерами одежды. Как-то раз в Лос-Анджелесе на масштабном шоу я видел, как он смог объединить более тридцати незнакомых друг с другом топ-моделей со всего мира и провести грандиозный подиумный показ.
Причём в конце все до единого отзывались о нём с восторгом. Даже стоя на абсолютно ровном полу без всяких подиумов, он умудрялся выглядеть так, будто возвышается над остальными на целых полтора десятка метров. Он умел отдавать приказы таким тоном и с таким выражением глаз, что возразить было невозможно. Я уже видел, как он командует людьми, — точно так же, как и сейчас.
Вот только в его голосе не было той сухой деловитости и безапелляционности, к какой я привык на модных показах; в нём проскользнуло едва уловимое раздражение, хотя звучал он по-прежнему сдержанно.
Я не знал, как обо всём рассказать, но в то же время чувствовал, что не сделал ничего дурного, и на сердце заскреблось какое-то беспричинное чувство обиды.
И всё же, будучи мужчиной — настоящим мужчиной, — я обладал кое-какой так называемой ненужной гордостью. Хоть я и был жертвой, мне вовсе не улыбалось строить из себя оскорбленную невинность — от этого я чувствовал себя совершенно никчемным. Мне хотелось быть в нашей семье тем сильным человеком, который способен защитить тех, кого любит.
Поэтому я коснулся его лица, надеясь, что его суровое выражение смягчится, и произнёс как можно мягче, стараясь его успокоить:
— Столкнулся с одним извращенцем, но я его отделал. Наверное, он до сих пор валяется в больнице, так что эта мелочь вообще ничего не стоит.
Брат ошеломлённо посмотрел на меня, а затем снова перевёл взгляд на мой бок. В его глазах читалось такое глубокое одиночество, что я до смерти пожалел о своих словах — стоило всё-таки осмотреть себя в ванной перед сном. Мне даже захотелось прямо сейчас придумать какой-нибудь предлог и бежать к зеркалу, чтобы оценить масштабы бедствия.
Брат согнулся, и я увидел макушку его головы. Я уж было подумал, что он собирается стянуть с меня штаны, как вдруг ощутил на талии тепло — брат поцеловал меня прямо в место ушиба.
Я похлопал его по плечу:
— Ты что, плакать собрался? Ну ты и...
Я замолчал на полуслове. Я ведь говорил это шутки ради, совершенно не ожидая, что он действительно заплачет.
Брат плакал редко, но каждый раз его слёзы врезались в память, потому что он рыдал совершенно беззвучно.
Когда брат плакал, он замирал, словно картина, и только прозрачные капли скатывались из-под его слегка покрасневших век. Лицо его становилось мрачным, и всякий раз, когда он принимал такое выражение, мне казалось, что против него ополчился весь мир.
Какой же из меня никудышный партнёр: сколько раз брат плакал рядом со мной, и всегда — из-за меня. Я осознавал эту горькую правду, но понятия не имел, как всё исправить.
Впрочем, предаваться таким мыслям было верхом глупости — вместо этого мне следовало бы пожалеть себя самого. И действительно: в ту ночь меня снова жгло и крутило еще очень, очень долго.
http://bllate.org/book/32869/4023275
Готово:
