Когда Уильям отворил дверь и впустил его, Ду Цзыю сидел, подперев голову одной рукой, и с видом полного отсутствия интереса пялился на музыкальный клип на экране, даже не утруждаясь приподнять веки. Зато какой-то мужчина, вовсю горланивший: «Цветы на горе Шаньданьдань распусти-и-и-ли-ись!», заметил их и выдал истошный вопль: «Ой-ёй-ёй!», который тут же вылетел из микрофона. Те, кто слушал песню, и те, кто играл неподалеку, дружно проследили за его взглядом, и в следующее мгновение оба они оказались в центре всеобщего внимания.
Мужчина, издавний вопль «ой-ёй-ёй», вскочил на ноги и небрежно швырнул микрофон куда-то в сторону. Стоявший за его спиной хрупкий парнишка привычно поймал аппарат и принялся суетиться, переключая песню на «Храбрость» в исполнении Фиш Леонг.
— Это и есть режиссер У, — наклонившись к самому уху Сюй Чжо, шепнул Уильям.
Сюй Чжо собрал волю в кулак и расплылся в улыбке. Режиссер У выглядел лет на двадцать с небольшим, с растрепанной короткой стрижкой до подбородка и щетиной на половине лица. На нем была выцветшая старая футболка с принтом и мешковатые шорты с дыркой. Он размашисто и возбужденно зашагал к ним, растянув губы в улыбке аж до самых висков, — вылитый кот, почуявший рыбу, — и уставился на Сюй Чжо так, будто собирался в него вплавиться глазами.
— Уильям, где ты откопал такого красавчика? — громко завопил он.
Этот самый «красавчик» мгновенно покрылся мурашками от макушки до пят и едва удержался, чтобы не сбросить маску любезности. Какого чёрта, он со своей внешностью где тут «красавчик»?!
— Режиссер У, — перекрикивая музыку, отозвался Уильям. — Это Сюй Чжо, менеджер Сюй, про которого я тебе недавно рассказывал.
Режиссер У уже перешел от слов к делу: он начал кружить вокруг Сюй Чжо, разглядывая его со всех сторон, принимался щупать его руки и талию, а затем и вовсе раскинул руки и нагнулся, чтобы оценить длину его ног. Если бы Сюй Чжо заранее не получил предупреждение от Уильяма и не выстроил крепкую психологическую защиту, он бы уже давно уложил этого типа на пол и отлупил.
— Вы только посмотрите на эти бицепсы, — с восторгом цокал языком режиссер У. — А эта длина ног... — он обхватил обеими ладонями середину его бедра. — И мышцы ног просто отпад! — отступив на шаг, он с жадным видом окинул его взглядом снова. — А этот костяк... Братец, в тебе ведь не меньше метра восьмидесяти пяти?
И даже больше. Сюй Чжо скромно ответил:
— Примерно так.
— Мышцы рельефные, но без перебора, фигура статная, плечи прямые... чёрт возьми, я хочу прямо сейчас пойти с тобой на съемки обнаженной натуры! — выдал режиссер У и, подавшись ближе, спросил: — Ты свободен?
У Сюй Чжо по всему телу побежали мурашки, и он с заминкой ответил:
— Ха-ха, знаешь, в последнее время я немного занят...
— Ладно, давай сюда свой телефон, свяжемся в любое время.
Не прошло и полминуты, как они уже обменялись контактами и начали брататься, словно закадычные друзья. Уильям украдкой показал Сюй Чжо большой палец, а Сюй Чжо в ответ наградил его выразительным закатыванием глаз.
Что ни говори, а режиссер У был человеком весьма своеобразным. Многие уже и не помнили его настоящего имени, потому что он еще в юности провозгласил себя творцом, особенно жаловал режиссуру и операторское дело, а потому упорно требовал звать его исключительно «режиссером У». Семья у него была состоятельная, и старшие родственники надеялись, что по окончании подросткового бунта он вернется к семейному бизнесу. Кто же знал, что бунтарский возраст пройдет, а мятежный дух останется, да так крепко, что он действительно сумел сделать себе громкое имя в киноиндустрии, отхватил «Золотого медведя» на Берлинском кинофестивале и теперь по праву считался режиссером первого эшелона на родине.
Впрочем, заносчивости в нем было ни капли: он любил заводить друзей, ценил верность слову, а в прошлый раз согласился снимать рекламный ролик для компании Бинъю лишь ради того, чтобы выручить приятеля.
— А режиссер У неплохо поет, — бросил Сюй Чжо, возвращаясь на свое место в обнимку с ним, в то время как Уильям уже сидел на диване.
— Хочешь спеть? Давай-ка живо организуем дуэт! — продолжая покачивать головой в такт музыке, режиссер У схватил второй микрофон, окинул комнату беглым взглядом и завопил: — А где еще один микрофон? Какой ублюдок не поет, а нычку устроил... м-м... да... Ха-ха, ну знаете, стар я стал, глаза слепнут, ха-ха...
Ду Цзыю, внезапно обреченный на роль какого-то дедушки-маразматика, упорно сверлил взглядом микрофон, лежавший на столике прямо перед ним. Он подпер голову рукой, указательным пальцем неторопливо постукивая себя по щеке, и сидел неподвижно, невозмутимый, как скала.
Компания, бросавшая кости чуть ближе к нему, тоже словно застыла на паузе: все переглядывались с вытаращенными глазами и молча перекладывали друг на друга вину. Чёрт бы побрал этого ублюдка, который ради того, чтобы освободить место, додумался сунуть микрофон прямо перед носом Ду Цзыю!
Раз уж слова были сказаны, отступать и не брать микрофон режиссер У уже не мог — со всех сторон на него в упор смотрели десятки глаз. На душе у него скребли кошки: их тесный кружок сложился благодаря связям отцов, они дружили с самого детства уже больше десятка лет. Ду Цзыю был среди них самым младшим, но при этом обладал наибольшим влиянием и крутым нравом, так что шутить с ним никто не смел. Ходили слухи, что его репутация за пределами их компании еще страшнее. И если они, старые друзья, закаленные годами и имеющие хоть какой-то иммунитет, сейчас спасуют, то нельзя же позволить какому-то менеджеру Сюю принимать удар на себя!
С этими мыслями он сделал первый шаг, двигаясь так некоординированно, будто страдал ревматизмом.
У Сюй Чжо дернулся уголок рта. Была у него одна особенность. Если назвать ее изъяном — многие, пожалуй, за нее только спасибо скажут; а если не считать изъяном — она определенно навлекала на него немало хлопот.
Например, и сейчас в нем в очередной раз проснулась эта привычка: «видеть неловкую ситуацию и тут же рваться на амбразуру, точно так же, как непреодолимо хочется зажать и полопать пупырчатую пленку». Правая рука Сюй Чжо, действуя вопреки протестам мозга, цапнула режиссера У за плечо, прерывая его «мученический путь», а левая выхватила у того микрофон. Шагнув мимо опешившего режиссера, Сюй Чжо направился прямо к Ду Цзыю и жизнерадостно, во всеуслышание поприветствовал его:
— О, и директор Ду здесь! Что будете петь? Я помогу выбрать.
Остальные присутствующие, только что не успевшие сориентироваться, тоже замерли, во все глаза глядя на этого новоприбывшего писаного красавца с легким испугом. И лишь хрупкий паренек все еще пребывал во власти музыки, с чувством выводя: «...Наконец-то я решилась на этот шаг~ и мне плевать, что говорят другие...»
Сюй Чжо плюхнулся на диван рядом с Ду Цзыю и протянул ему подобранный со стола микрофон. Намерение было более чем очевидным. Ду Цзыю перевел взгляд с микрофона на наглого мужчину рядом, а затем лениво приподнял веки. Все взгляды в зале сошлись на них двоих.
— ...Я знаю~ что все это непросто~ мое сердце~ снова и снова убеждает меня...
На вид Сюй Чжо держался невозмутимо, но в душе паниковал почище дворовой собаки, хотя улыбка его по-прежнему сияла ослепительно и чарующе, превращая его в подобие лучезарного золотого солнца рядом с Ду Цзыю.
То ли эта улыбка резала глаза, то ли его потрясла сама дерзость гостя, а может, и какая-то иная, скрытая от посторонних глаз причина — только Ду Цзыю на мгновение замер. Чуть опустив ресницы, он медленно протянул руку, и его бледные тонкие пальцы коснулись микрофона в руке Сюй Чжо. По всей кабине пронесся единый беззвучный вздох облегчения.
http://bllate.org/book/32669/3993564
Готово:
