После седьмого числа большинство людей вернулись к работе, и на улицах постепенно стало оживленнее.
Ши Юй, утром пополнив запасы, сидел рядом со стеклянным окном. Возможно, из-за того, что это был первый рабочий день после праздников, многие лавки еще оставались закрытыми, и покупателей рядом было больше, чем обычно. Весь день, с самого утра, поток посетителей не иссякал.
По телевизору наконец-то перестали крутить повторы новогоднего гала-концерта, и Су Ми с большим удовлетворением наблюдал за экраном. Утром, помогая Ши Юю перетаскивать товар, он прихватил пачку сосисок, и теперь Цзоу У, довольно виляя хвостом, сидел рядом и больше не пытался грызть напольное покрытие. Да и по виду… кажется, этот малыш стал немного упитаннее, чем когда только пришел.
Ближе к вечеру Ши Юй подсчитал дневную выручку, достал пятьдесят юаней и, подойдя к гостиной, положил их перед Су Ми.
— Это чаевые мне? — Су Ми взял деньги и взглянул на Ши Юя.
— Купишь на той стороне улицы пару порций еды. — Съестное, что приносил Цзоу У до этого, уже закончилось. Ши Юй обычно не любил специально куда-то ходить за едой, но если есть кому сбегать…
— Что купить? — Су Ми поднялся, сунул деньги в карман, натянул перчатки и спросил.
— Мяса, — не задумываясь, ответил Ши Юй.
Су Ми обулся и с легкой усмешкой бросил:
— Кто не знает, подумал бы, что ты сам — оборотень-лев.
После ухода Су Ми Ши Юй вернулся на свое место у окна. Покупателей к этому времени стало меньше. Подумав, что Су Ми вернется еще не скоро, он взял книгу и принялся листать ее.
— Босс, жвачка есть? — женщина в униформе одной из местных компаний постучала в стекло.
Ши Юй достал банку с полки, отодвинул стекло:
— Есть только такая.
— Сколько стоит? — женщина начала шарить по карманам.
— Двенадцать.
— Странно… — женщина долго искала, но кошелька так и не нашла, пробормотав: — Куда же он делся?
— Девушка, — внезапно к окну подошел мужчина в рваной синей хлопковой куртке, — это случайно не вы обронили?
Женщина подняла голову и, увидев мужчину, инстинктивно отступила на шаг.
Мужчина был не только в поношенной одежде, на запястье у него висели трещотки, а на ногах — один ботинок на босу ногу, а другой — в ватном сапоге. Как ни посмотри, он походил на бродягу, просящего подаяние.
Мужчина улыбался, длинные волосы закрывали пол-лица, а в руках он держал дамский кошелек.
— Да… это мой, спасибо, — женщина двумя пальцами взяла кошелек, достала двадцатку и положила на прилавок. — Сдачи не надо. У вас есть пластиковый пакет?
Ши Юй оторвал пакет и протянул его женщине.
Та положила жвачку в сумочку, а кошелек бросила в пакет и, не оглядываясь, ушла.
Мужчина в синей куртке, видя поступок женщины, ничуть не смутился и не рассердился. Оперевшись рукой о прилавок, он посмотрел на Ши Юя:
— Позволите войти и посидеть немного?
Ши Юй вспомнил, что в гостиной все еще находится Цзоу У. Хотя тот и походил на собаку, чешуя на теле и тигриные лапы выглядели слишком вызывающе. Он заколебался.
— Если неудобно, то ничего. В этом огромном мире императорские дворцы строить нелегко, а вот крысиные норы встречаются повсюду.
Ши Юй обернулся, посмотрел на крепко спящего Цзоу У и сказал мужчине:
— Подождите.
Он прошел в гостиную, надел на Цзоу У ту самую розовую одежку, покопался в большом пакете, который приносил Цзоу У, нашел четыре маленьких ботиночка и надел их на лапы зверька.
Теперь Цзоу У ничем не отличался от обычной домашней собаки.
Ши Юй взял Цзоу У на руки, открыл дверь и чуть громче обычного позвал:
— Готово.
Мужчина в синей куртке подошел к дверям, и только теперь Ши Юй смог рассмотреть его полностью. На поясе у него висело шесть черных деревянных украшений, а к задней части одежды была привязана веревка с нанизанными на нее старинными медными монетами.
Заметив, что он бос, Ши Юй достал у порога тапочки. Но мужчина взял только один, надел его на ту ногу, что была босой, а со второй ноги снял обувь и вошел в дом босиком.
Ши Юй ничего не сказал, подошел к стеклянному окну, перевернул табличку на закрыто, вернулся в гостиную и, обнимая Цзоу У, сел напротив гостя.
Цзоу У к этому времени проснулся, зевнул и высунул голову из рук Ши Юя. Увидев незнакомца, он уставился на него круглыми глазками, с любопытством разглядывая.
— Твой питомец весьма необычен, — заметил мужчина.
Ши Юй прижал Цзоу У к себе:
— Отдали на передержку.
— Если кто-то доверил тебе столь редкого питомца, значит, вы близкие друзья.
Ши Юй сжал губы, промолчав. Теперь, когда они сидели ближе, он получше разглядел мужчину.
Войдя, гость убрал волосы назад, открыв лицо. Он оказался намного моложе, чем можно было представить. Несмотря на лохмотья, от него не исходило ощущения неряшливости или грязи.
На вид мужчине было немногим больше тридцати, глаза слегка щурились, создавая впечатление, что он постоянно улыбается.
— Ты открыл глаза Инь-Ян? — спросил мужчина, увидев, что Ши Юй долго молчит.
Ши Юй посмотрел на него и кивнул, но отвечать не стал. Судя по тому, что Цзоу У никак не отреагировал, этот человек, даже если он не был обычным смертным, вряд ли принадлежал к числу злых духов или свирепых демонов.
Поэтому Ши Юй спросил:
— Кто ты?
Мужчина слегка откинулся назад и запел вполголоса:
— С песнею Лань Цайхэ, что значит мир в конце концов? Я — Лань Цайхэ, мне посчастливилось познать путь бессмертных.
Ши Юй задумался. Бай Цзю тоже познал путь бессмертных и вознесся. Он не знал, кем был этот человек до того, как достиг Дао… поэтому он склонил голову набок и спросил:
— А ты изначально был человеком?..
— Человек или вещь? Жизнь или смерть? К чему все это, — Лань Цайхэ покачивал головой, постукивая трещотками по телу.
Ши Юй решил, что этот мужчина, должно быть, человек, ведь в его представлении демоны не изъяснялись столь туманно, и потому, потеряв интерес, просто сидел в стороне.
— Хочешь, я погадаю тебе на судьбу? — Лань Цайхэ постучал пальцем по столу.
Ши Юй покачал головой: его никогда не интересовали подобные вещи. Даже если бы он узнал свою судьбу, это ничего бы не изменило, так что для него жизнь осталась бы прежней.
— И то верно, человек ты свободный, — Лань Цайхэ, покачиваясь, подпер голову рукой. — Я сам всегда легко относился к жизни и смерти. До вознесения деньги и любовь казались лишь дорожной пылью. Все вокруг твердили: в этом мире нет никого, кто был бы привязан к Лань Цайхэ. Посмотри, как возводятся и рушатся высокие башни, человек живет один раз, и в жизни всё так просто, к чему привязываться?
— Одиноким скитальцем скинул я земные одежды и вознесся. На самом деле, всё это не так уж важно. Но когда живешь слишком долго, становится скучно.
Ши Юй слушал бормотание Лань Цайхэ, сидя в тишине.
— Пройдя по этому миру вновь, я не узнал его, и стало еще скучнее.
— А что тогда интересно? — спросил Ши Юй, глядя на Лань Цайхэ.
— Интересно… — Лань Цайхэ задумался, а затем тихо рассмеялся: — Раньше люди говорили, что я довольно интересный.
Ши Юй опустил голову и погладил Цзоу У по маленькой головке, проигнорировав слова гостя.
Как только Лань Цайхэ собрался что-то еще добавить, в дверь постучали. Ши Юй встал, чтобы открыть.
На пороге стоял Су Ми с тремя контейнерами еды. Он передал их Ши Юю, наклонился, снимая обувь, и спросил:
— Гости?
— Угу… — тихо ответил Ши Юй. Его взгляд упал на еду: в верхнем контейнере был овощной суп, но, увидев в нижних острое мясо и свиные ребрышки, он просиял.
Су Ми вошел в комнату, увидел Лань Цайхэ, занявшего его ковер, недовольно цыкнул, снял верхнюю одежду и сел за стол.
Лань Цайхэ при виде Су Ми слегка удивился, но потом улыбнулся и многозначительно произнес:
— Демон-лев…
— Цыц, — Су Ми дернул хвостом, — попрошайка.
Лань Цайхэ не обиделся. Ши Юй как раз принес из кухни палочки и миски и тоже сел к столу.
— Благодарю за угощение, — Лань Цайхэ взял палочки и потянулся к свиным ребрышкам.
Су Ми оказался быстрее: он переставил контейнер с ребрышками поближе к миске Ши Юя, а сам выбрал кусочек и положил себе.
— В этот год никто не замерз до смерти, зато кто-то умрет от голода, — Лань Цайхэ отвел палочки и посмотрел на Ши Юя.
Ши Юй поднял голову и пододвинул контейнер с супом поближе к гостю.
Су Ми, увидев этот жест, довольно прищурился: этот малыш начал проявлять признаки понимания.
***
После еды Су Ми, прислонившись к столу, включил телевизор и закурил. Ши Юй сидел рядом, наблюдая за передачей. Лань Цайхэ с любопытством наблюдал вместе с ними.
— Почему люди так привязаны к чувствам? — глядя на сериал, спросил Лань Цайхэ. — Самые скучные и горестные вещи в этом мире проистекают из этого единственного слова — чувство.
— Почему же? — спросил Ши Юй, повернувшись к нему.
— Нет любви — нет и ненависти, нет ожиданий — нет и потерь. В этом мире так много правого и неправого, людей тысячи и миллионы; если не привязываться к чему-то одному, всё сущее может принадлежать тебе.
— Я помню, как те несколько лет бродил с песнями к югу от ивовых берегов, постукивал трещотками и пел. Если людям нравилось, они давали мне медные монеты, я вешал их на пояс, и по пути они звенели и терялись. Кто-то называл меня безумцем, кто-то — одержимым, я не оправдывался. Вечером заходил в кабак, вытряхивал связку монет, пил вино под луной и пел, пока не засыпал.
— Я видел тысячи ликов соблазна пыльных красавиц, но слышал и их горькие песни после того, как они доверялись кому-то одному. Видел влюбленных, плывущих в одной лодке, которых потом разлучало пламя войн. Скажи мне, что в этой людской любви хорошего?
Ши Юй, обхватив колени, слегка покачивался:
— А… ты никогда никого не любил?
Лань Цайхэ замер, не зная, что ответить, затем чуть повернул голову и проговорил:
— Что хорошего в любовных мелочах, зачем мне самому навлекать на себя беспокойство?
Ши Юй не стал расспрашивать дальше и продолжил смотреть любовную драму. Лань Цайхэ же невольно опустил голову, глядя на свою босую ногу, и на мгновение погрузился в забытье.
Да, что хорошего в этой людской любви, зачем мне самому навлекать на себя беспокойство?
Но бывают вещи, которые за долгие годы стираются из памяти, но тело их забыть не может.
Та пара обуви, что ты мне обещала… Прошло сто лет, почему же ты ее до сих пор не сделала?
***
Лань Цайхэ не помнил, когда именно начал свою жизнь скитальца, где кроватью была земля, а одеялом — звездное небо. В годы династии Тан всё было хорошо: жизнь текла размеренно, и люди любили послушать песни и найти повод для радости.
Он изо дня в день бродил повсюду, постукивая трещотками. Когда находил вдохновение, пел вместе с Дуань Гэ'эр, за ним увязывались слушатели и одаривали его медными монетами.
Мирские люди называли его безумцем, но он не принимал это близко к сердцу. Чашка вина, чтобы опьянеть, и простая еда, чтобы насытиться — для него этого было достаточно. Летом — хлопок, зимой — полотно, кто мог помешать его счастью?
В тот год весной он проходил через земли Цзяннани. На дороге лежал старик, тяжело больной. Лань Цайхэ достал из своих монет те, что были не нужны, купил лекарственные травы, сам приготовил отвар и дал старику. Тот через полдня пришел в себя.
Лань Цайхэ собирался отправиться дальше, но его действия заметила младшая дочь хозяина аптеки. Девочке было не больше двенадцати-тринадцати лет, но смелости ей было не занимать. Обычные люди, видя его вид, даже слушая его песни, стояли на расстоянии шага. А эта девчушка увязалась за ним, кружила вокруг и умоляла написать рецепт.
— Если не напишешь мне рецепт, я не уйду, — надув губы, тянула она его за рваный рукав.
Ему стало забавно, и он решил подшутить:
— Всё рождается само собой, всё само завершается. Если хочешь рецепт, есть ли у тебя что-то, чтобы обменять его?
Девчушка подняла голову и спросила:
— А что тебе нужно?
— Что мне нужно? — Лань Цайхэ об этом никогда не задумывался. Он действовал лишь по настроению, золото и серебро для него были лишь внешней шелухой, так что по-настоящему нужных вещей у него не было.
Он посмотрел вниз и вдруг хлопнул в ладоши:
— Сделай мне пару обуви.
Девочка смутилась и опустила голову:
— Я… я не умею рукодельничать. Вот если я научусь…
— Тогда давай заключим уговор на год. В этот же день в следующем году обменяем обувь на рецепт. Ступая в изящных туфлях, ночью одежду не снимай… — Лань Цайхэ застучал трещотками, напевая, и ушел.
***
Прошел еще один год. Снова весна, Лань Цайхэ вновь оказался в Цзяннани. Зайдя в кабак выпить вина, он вдруг почувствовал, что его кто-то дергает.
— В прошлом году ты не сказал, какой длины твоя стопа, как я должна была сделать обувь?
Лань Цайхэ обернулся. Перед ним была та самая младшая дочь аптекаря. Она подросла, но характер остался прежним — даже стала еще бойчее.
Он рассмеялся. Если бы не эта встреча, он бы уже забыл про уговоры, удивительно, что девчонка помнит.
— Я и сам не знаю, сколько там дюймов, наверно, с четыре-пять собачьих лап будет.
— Кто же сравнивает себя с собакой? — девчонка села напротив и прикрыла рот рукой, хихикая.
— Человек или собака — два глаза, один рот, проголодался — поел, захотел пить — попил, в чем разница? — Лань Цайхэ покачивал миской с вином.
— Ты такой интересный, — когда она смеялась, ее глаза изгибались, словно новая луна.
— Да делай как получится, — Лань Цайхэ отпил вина. — Если не налезет, буду носить на шее.
— Какой смысл в обуви, если ее не носить, — девчушка недовольно фыркнула, а потом, словно что-то вспомнив, добавила: — Точно, я принесла бумагу, встань на нее, я обведу — так будет лучше.
Она достала лист рисовой бумаги, Лань Цайхэ встал на него босыми ногами. Девушка взяла кисть, обмакнула в тушь и обвела контур его стопы.
Когда ворс кисти касался кожи, было щекотно, словно весенний пух ласкал кошачью лапу.
Лань Цайхэ смотрел на девочку сверху вниз. У нее за ухом был цветок полураспустившейся камелии, который выглядел ярче, чем те, что цвели на ветках.
— Готово, — она взяла бумагу и убрала в сумочку. — В следующем году, когда встретимся, приготовь рецепт.
Лань Цайхэ проводил ее взглядом и, расплатившись за вино, ушел. На улице моросил дождь, он шел босиком и напевал:
— Дождь идет, дождь пойдет, смоет тушь, зацветет ли по весне красный цветок…
***
На третий год, в затяжные дожди, Лань Цайхэ под зонтом проходил мимо аптеки. Одежда промокла наполовину. Девушка увидела его и окликнула:
— Эй, заходи укрыться от дождя!
Лань Цайхэ покрутил зонт, стоя под дождем, и улыбнулся:
— Дождь весенний напоит все сущее, девчушка выросла, краше цветов весенних стала.
Она покраснела и сердито буркнула:
— Безумец, так и стой под дождем.
— В дождь я не смогу примерить обувь, — продолжал смеяться Лань Цайхэ.
Хотя девушка все еще была смущена, она достала обувь.
Лань Цайхэ подошел к дверям аптеки, оставил зонт в стороне, не заходя внутрь, сел на порог под крышей и попытался надеть обувь, но…
— Похоже, эту обувь мне придется носить на шее, — он засмеялся, показывая на свои ноги: туфли были малы, и ступни в них не влезали.
Девушка выхватила туфли и, покраснев, проговорила:
— Я… я сделаю еще раз. Когда шла домой в прошлом году, пошел дождь, бумага намокла, тушь расплылась…
Она, будто боясь, что он не поверит, достала из-за пазухи тот самый лист. Края бумаги были обтрепаны, контур стопы смазан до неузнаваемости. Но лист был аккуратно сложен, с двумя ровными сгибами.
Лань Цайхэ почему-то вдруг почувствовал неловкость. Он не знал, откуда это чувство и что оно означает, поэтому отвел взгляд:
— Если тебе нужен рецепт, я напишу.
— Нет! — воскликнула девушка, вскакивая. — Мы договорились: обувь в обмен на рецепт, я должна сдержать слово. Я не возьму твой рецепт просто так. Я поняла, насколько туфли были малы, в следующем году обязательно сделаю как надо.
Дождь кончился. Лань Цайхэ взял свой зонт и снова раскрыл его.
Девушка сидела на пороге, подперев подбородок рукой, и спрашивала:
— Дождь же кончился, почему ты до сих пор держишь зонт?
— Небо не плачет, человек плачет, вода в пруду мутнеет. У меня есть зонт, чтобы укрыться от людской суеты.
Она склонила голову, не совсем понимая, но глаза ее улыбались:
— В этом мире точно нет никого интереснее тебя.
Лань Цайхэ ушел, постукивая трещотками, а про себя подумал: «Интереснее?.. Правда?»
***
Четвертый год. Зажглись фонари, Лань Цайхэ, держа один из них, напевал песни на мосту. Вокруг собралось много людей, кто-то бросал медные монеты, кто-то хлопал. Узкий мост стал еще теснее, люди жались друг к другу.
Когда он закончил петь и люди начали расходиться, Лань Цайхэ наклонился, чтобы подобрать монету, и вдруг перед глазами появились расшитые туфли на каменных плитах. Он поднял взгляд и увидел девушку с фонарем.
Она стала выше, круглое лицо стало тоньше, на щеках — немного пудры, и в свете фонарей она выглядела очаровательно.
Если подумать, девчонка вошла в прекрасный возраст.
— Обувь готова, примерь, — она положила одну туфлю на землю.
Лань Цайхэ сел на плиты и надел обувь. Размер был как раз, подошва сплетена очень искусно, внутри — тонкий слой ваты, чтобы не натирало.
Но…
— Здесь только одна?
— Э-э… — она отвела взгляд. — Только что здесь было слишком много людей, слушая твою песню, я одну случайно потеряла…
Лань Цайхэ встал на мосту — одна нога в туфле, другая босая — покружился и рассмеялся:
— Так даже лучше: одна нога в хлопке, другая в грязи, ступаю по горам и рекам с нежностью.
Она тоже встала, подняла фонарь и посмотрела на него:
— Куда ты собираешься в этом году?
— Весь мир — мой дом, — он оперся о перила моста, глядя на отражения фонарей в воде.
— Ты бывал в Ючжоу? Говорят, там зимой снег выпадает глубиной в три чи, даже люди замерзают насмерть, — глаза ее светились любопытством.
— Конечно бывал. Но там не так уж холодно. Снег там не глубже ступни, когда идешь, он хрустит под ногами. А перед праздниками семьи вывешивают красные фонари, и в переулках под крышами, где лежит снег, отражается алый свет. Красота.
Девушка стояла рядом и тихо слушала, то широко открывая глаза от удивления, то улыбаясь. Но чаще всего она просто молча смотрела на него, будто пытаясь пересчитать каждую волосинку у него на висках.
— Годы так быстро летят, — проговорил Лань Цайхэ, потирая подбородок.
— И не говори… я уже могу выйти замуж… — покраснев, прошептала она.
Лань Цайхэ услышал, но притворился, что нет, и отвернулся, глядя на фонари. Но лицо горело, словно в огне. Странное чувство.
— В следующем году… в следующем году я обязательно принесу тебе обувь, — она отряхнула пыль с подола, сбежала по каменным ступеням, обернулась и громко крикнула.
— В следующем году… — Лань Цайхэ надолго замер на мосту.
***
Пятый год. Вспыхнула война, Лань Цайхэ снова пришел в Цзяннань. Повсюду паника, беспорядок, люди с пожитками бежали из города.
Лань Цайхэ походил вокруг ворот, собираясь войти, но его остановили:
— Эй, попрошайка, иди в другой город, тут пусто… Тяжелые времена, тяжелые времена.
Он замер на мгновение, потом застучал трещотками — по-прежнему одна нога в туфле, другая босая — бросил взгляд на ворота и развернулся:
— Пламя войны — три месяца, цветы в дыму, сон на юге — не найти, не найти…
***
Седьмой год. Война закончилась. В конце осени Лань Цайхэ проходил через тот город, который, казалось, вновь начал процветать.
Он бесцельно бродил по улицам и сам не заметил, как оказался у той самой аптеки. Успокоившись, он понял, что она уцелела, и вошел внутрь.
— Уважаемый гость, что вы желаете? — за прилавком стоял мужчина постарше.
— Я… — Лань Цайхэ на мгновение запнулся, а затем назвал несколько видов трав.
— Сочетание довольно редкое, — мужчина стал упаковывать травы. — Для чего они вам?
— Несколько лет назад я спас старика с помощью этих трав. Девочка в этой аптеке увидела это и донимала меня рецептом. В этом году я проезжал мимо, хотел отдать его ей, но никого не вижу…
Лицо аптекаря изменилось:
— Вы про Дань'эр? Это моя племянница…
— Она уехала с семьей, когда два года назад началась война? — спросил Лань Цайхэ.
— Уехали… Да, уехали… Но вернуться им было не суждено, — мужчина вздохнул. — Мой старший брат был человеком упрямым. Когда город охватило пламя войны, он не захотел бросать аптеку. Собирался отправить невестку и Дань'эр, но Дань'эр… не знаю, что на нее нашло, ни в какую не хотела уходить.
— Сказала: хотя бы весну подождем…
— Но не прошел и апрель… Оружие безжалостно, война беспощадна… Эх…
Мужчина покачал головой. Лань Цайхэ стоял, заложив руки за спину, и долго молчал.
— Дань'эр похоронена в бамбуковой роще за городом. Если вы ее старый друг, сходите поклонитесь… Малышке было шестнадцать, она говорила, что к семнадцати приведет нам мужа, но небо не пощадило ее…
Лань Цайхэ пришел за город, увидел маленький холмик в бамбуковой роще, опустился на колени и положил рядом тот самый рецепт.
Семь лет. От бутона до расцвета. Он думал, что в день ее свадьбы придет с этим рецептом, чтобы подразнить ее, но, кажется, того дня никогда не наступит.
Он долго сидел там, и лишь когда солнце скрылось за горами, поднялся, отряхнул землю с одежды и застучал трещотками:
— Весеннее солнце ушло, цветы поблекли, в октябре — аромат османтуса. С песнею годы забыты, и пути назад больше нет…
В последующие годы Лань Цайхэ по-прежнему бродил с песнями, одна нога в туфле, другая босая. Люди видели его от детства до глубокой старости, но лицо его оставалось прежним.
В конце концов он распевал песни в одной из таверн у реки Хаолян. В тот день как раз моросил бесконечный весенний дождь. Слегка опьянев, он подался вперед и прыгнул прямо в облака. Его одежда, пояс и дощечки-пайбань — всё исчезло, и лишь один ботинок остался на ноге. Так он вознесся на небеса, став бессмертным.
Прошло сто лет. Быть небожителем оказалось невыносимо скучно, и ему захотелось снова пройтись по миру людей. Стояла зима; он думал полюбоваться алой рябью на фоне падающего снега, но всё вокруг уже давно изменилось.
Ши Юй посмотрел телевизор и рано ушел спать в свою комнату. Су Ми и Лань Цайхэ сидели друг напротив друга в гостиной.
— Зачем ты пожаловал в мир людей? — Су Ми закурил и неторопливо заговорил.
— На небесах скучно, вот и вернулся взглянуть на всё, — Лань Цайхэ облокотился на стол, а в мыслях у него промелькнуло, что когда-то кто-то говорил, будто он — самый веселый из всех.
— Этот мир еще скучнее, — Су Ми махнул хвостом.
— Тогда зачем ты сам пришел?
— Если среди мириадов возможностей хотя бы одна подарит крупицу радости к жизни, ради этого уже стоит совершить такой путь.
Су Ми выпустил колечко дыма и продолжил:
— Забыть ли мирскую пыль, проявить ли природную легкость нрава — раз уж выпадает прожить жизнь, всегда случаются какие-то неожиданности. Ни предсказать их, ни защититься от них нельзя. Захотелось сделать — и сделал, тут нет столько рассуждений...
Лань Цайхэ слегка приподнял взгляд и посмотрел в окно. Тусклый свет фонаря был до боли похож на тот бумажный фонарик, который она несла в руках в тот год.
— Завтра утром я уйду.
— Куда путь держишь? — Су Ми зевнул и улегся на ковер.
— Пройдет еще с месяц, в Цзяннани должны зацвести камелии. Пойду погляжу.
Су Ми качнул хвостом и перевернулся на другой бок:
— Уходя, прикрой дверь потихоечку, не разбуди того малыша внутри.
Лань Цайхэ тоже прилег на ковер, слегка прищурив глаза.
Я некогда легко распевал песни, любуясь, как закатное солнце заливает увядающие горные цветы. Я также бредил в хмельном угаре, с улыбкой встречая юность и цветущие лица. Одиноким странником в весенний день дарил персики, а нынче — всё та же тоска и уныние. Ни старая дорога на ветру, ни изящные стихи не могут рассеять её. Если ты подаришь мне еще хоть один цветок камелии, я непременно одарю тебя в ответ безумной улыбкой на всю жизнь.
На следующий день, едва забрезжил рассвет, дверь круглосуточного магазина открылась и снова тихо закрылась.
В переулке раздался стук дощечек-пайбань и пение, которое еще долго не затихало:
Распевая песни, ходит Лань Цайхэ, сколько же веков отмерено миру сему? Лица юности — лишь деревья трех весен, годы улетают стрелой из лука. Древние люди бесследно уходили и не возвращались, нынешние же толпами приходят всё новые. Утром верхом на фениксе и цилине взлетаю в лазурные выси, вечером вижу, как над тучными нивами вздымаются белые волны. Вечный яркий свет сияет в пустом пространстве, а золото и серебро чертогов вздымаются высоко ввысь.
— Лань Цайхэ, неизвестно чьих будет родов. Вечно облачен в рваный синий халат... на ноге сапог, а другая ступня босая. Летом надевает ватник под халат, а зимой спит прямо на снегу, и пар от него валит, как от кипящего котла. Каждая его прогулка сопровождалась песней, когда он просил милостыню на городских улицах, держа в руках большие дощечки-пайбань длиной более трех чи. Навеселе распевал песни, и стар и млад следовали за ним, наблюдая. Расторопный и острый на язык, он отвечал на любые вопросы с ходу, так что все вокруг покатывались со смеху; казался то ли безумцем, то ли нет, а на ходу позвякивал сапогами... — Широкие записи эпохи Тайпин
Лань Цайхэ, пожалуй, самый малоизученный и туманный персонаж среди Восьми Бессмертных из периода до своего вознесения. Существует множество версий его истории, и ни у одной из них нет надежных исторических подтверждений, поэтому я слегка пофантазировал и написал этот рассказ.
Согласно записям, он владел некоторым искусством врачевания, обладал легким нравом и порой спал прямо среди цветов. Он жил в эпоху поздней Тан, повсюду странствовал, распевая песни и прося милостыню; обладал привлекательной внешностью, но ходил в лохмотьях. Что же до сюжета из пьес о том, как Чжунли Цюань привел к просветлению Лань Цайхэ, его я задействовать не стал...
Эта история — вымысел, чистый вымысел, так что знатоки исторических источников и любители юаньских драм, пожалуйста, пощадите меня.
http://bllate.org/book/32667/3993370
Готово:
