Линь Фусин на самом деле знал, почему Старик Чэнь так сильно его ненавидел.
Старик Чэнь и отец Линь Фусина, Линь Тин, с самого детства росли в одном дворе. Пока была жива мать, отношения между Линь Фусином и Линь Тин еще не рухнули: хотя отец с малых лет выказывал к нему неприязнь, по крайней мере, отцу и сыну удавалось сохранять видимость мирных отношений.
В те времена Старик Чэнь частенько бывал у них дома.
Линь Тин, Старик Чэнь и мать — отношения у этой троицы были просто прекрасными.
Когда Линь Фусин был совсем маленьким, он проявил невероятную чувствительность к цифрам и логике. Мать прижимала его к груди и терпеливо объясняла, что такое модель Тьюринга, как устроены вычислительные машины и что представляет собой цифровая система.
Долгое время его сказками на ночь были все эти вещи, которые обычным людям казались темными и непонятными.
Но Линь Фусину очень нравилось.
Ему нравилось это.
В его воспоминаниях мать была очень нежной — единственной, кто гладил его по голове, наставляя беречь себя. Иногда она предавалась меланхолии: например, читая какую-нибудь новость, бормотала, что машинный язык — самый прекрасный язык в мире, ведь он появился благодаря машине Тьюринга, и даже если настоящая машина Тьюринга появится на свет, этот язык не должен быть забыт.
Линь Фусин знал, что такое машина Тьюринга — это концептуальная модель, предложенная на заре зарождения компьютеров. Но что из себя представляла настоящая машина Тьюринга? Подобная вещь просто не могла существовать в реальности.
Он спрашивал об этом мать, но она, хотя и отвечала на любые другие его вопросы, на этот упорно отказываться отвечать, и тогда он лишь озадаченно хлопал глазами. Многие говорили, что у него красивые глаза — черные и яркие, словно в них спрятаны осколки звезд, и в такие моменты мать ерошила его волосы, ловко уходила от ответа и продолжала рассказывать о чем-то другом.
Вот только все эти воспоминания остались далеко в прошлом. Позже здоровье матери стало ухудшаться, и в восьмой день рождения Линь Фусина ее не стало. Прошло уже слишком много времени: то ощущение рухнувшего мира, когда он узнал о смерти матери, стерлось из памяти, многое он уже помнил смутно, и даже лицо матери удавалось восстановить лишь по старым фотографиям в коммуникаторе.
Но Линь Фусин помнил, что мать была очень красивой, очень любила улыбаться, и ее улыбка заражала окружающих, заставляя их улыбаться в ответ.
Поэтому отец так сильно любил ее, Старик Чэнь тоже очень ее любил, и все дяди и тети, которых Линь Фусин встречал вокруг и знал лично, — все они души в ней не чаяли.
После смерти матери отец начал топить горе в вине, ночи напролет не возвращался домой, запирая его одного в темной-претемной комнате.
Однажды Старик Чэнь заглянул навестить Линь Тина и, увидев того худым и изможденным, а заодно заметив убирающего винные бутылки Линь Фусина, воспылал праведным гневом. Он со всего маху пнул мальчика, а затем, тыча пальцем прямо в нос Линь Фусину, проскрежетал зубами:
— Во всем виновата ты! Твоя мать умерла из-за тебя! Если бы не твоя беременность, если бы не тяжелые роды, этого бы не случилось! Во всем виновата ты!
Мальчик отлетел от удара на землю, причем удар пришелся прямо по ребрам, пронзив их невыносимой болью. Но Старику Чэню тоже пришлось несладко — Линь Фусин яростно вцепился зубами в его руку, оставив глубокий укус.
Кулак тяжело врезался в металлическую сетку.
На крышу экспериментального корпуса никто не ходил: чтобы подняться туда, требовалось сначала преодолеть проломанную пополам пожарную лестницу, рассчитывая исключительно на силу рук, так что подняться сюда мало кто был способен, и здесь всегда оставался лишь один Линь Фусин.
Когда ему хотелось побыть в тишине, он приходил сюда и проводил в одиночестве целый день.
Это было самое высокое здание во всем районе Б. Отсюда можно было перешагнуть взглядом через низкие, тесно прижатые друг к другу дома и далеко-далеко разглядеть район А. Там проходила пограничная линия, отделявшая район А от района Б и покрытая несколькими слоями тяжелых электрических сетей. Отсюда же виднелось недоступное простому смертному великолепие: ряды небоскребов, разновысокая архитектура, проносящиеся со свистом аэромобили и кольцевые поезда.
Линь Фусин когда-то прожил в районе А целых полгода.
Линь Тин был невероятно талантливым человеком. Из-за некоторых обстоятельств он пропустил выпускные экзамены и был вынужден остаться в районе Б, но талант был заложен в самом его нутре — иначе мать никогда бы не выбрала его. Он с легкостью мог поддерживать с матерью беседы на самые глубокие и сложные темы, в то время как на фоне красноречия Линь Тина Старик Чэнь умел лишь сухо и неловко улыбаться в сторонке.
После смерти матери ее родственники разыскали их в районе Б. Она была единственной дочерью в семье, и ее отец, будучи законным мужем, унаследовал семейный бизнес.
Линь Тин одним прыжком вырвался из низов района Б в высший свет района А.
Когда Линь Фусина перевезли в район А, Линь Тин уже женился во второй раз, и Цзян Цин вместе с Цзян Си жила с ними под одной крышей. Цзян Цин хорошо к нему относилась — не считая того, что при первой же встрече они с Цзян Си от души подрались, в остальном их отношения складывались сносно. За исключением Линь Тина: с ним отношения оставались неизменно скверными.
Линь Тин по-прежнему пил, напивался в отсутствие Цзян Цин, а затем запирал Линь Фусина в непроглядно-черной чуланке и, продолжая глушить алкоголь, принимался избивать его руками и ногами.
Линь Фусин ничего не видел, мог лишь свернуться калачиком, пытаясь защитить себя всеми возможными способами.
От рождения он не боялся боли, поэтому сколько бы его ни били, он не плакал. Линь Тину становилось скучно, и тогда он принимался тыкать в него пальцем и поливать грязью.
Фраза за фразой.
— Да кто ты вообще такой?!
— Если бы не ты, ничего этого бы не произошло!
— С какого хрена ты такой довольный?!
— Я никогда, блять, не ждал твоего рождения!
— Ты разрушил все мои планы!!
Все вокруг твердили одно и то же: «Сама виновата», «Во всем виновата ты», «Было бы лучше, если бы ты не рождалась», — Линь Тин говорил то же самое.
Иногда Линь Фусин и сам думал, что дело действительно в нем, но он крепко запомнил слова, которые однажды сказал ему один знакомый.
Этот человек едва ли заслуживал звания друга — просто мальчишка, случайно встреченный на пограничной линии. Они виделись всего пару раз, а после этого пути их больше никогда не пересекались.
Линь Фусин даже не знал его имени.
Хотя тот был ровесником Линь Фусина, он выглядел как маленький старик и совершенно не умел улыбаться. Когда Линь Фусин, страшно виня себя, заговорил о том, что болезнь матери становится всё тяжелее, тот сказал ему:
— Дело не в тебе. Болезнь или здоровье — предрешенная для человека вещь. Родить тебя, прекрасно зная, что неизбежно заболеет, — твоя мать определенно очень сильно тебя любила.
— Она уж точно не позволила бы тебе винить себя.
Спустя полгода Линь Фусин решил вернуться в район Б.
Он знал, что он ни в чем не виноват.
Ни в своем рождении, ни в том, как рос — в этом не было его вины.
Но ему все равно было больно.
Периферийные эмоции — это то, что человеку труднее всего контролировать в себе. Линь Фусин не любил ходить вокруг да около, и все его чувства были написаны прямо на лице.
Металлическая сетка оказалась очень прочной. Выпустив пар и устав, Линь Фусин прислонился к ней спиной и опустил голову, закинув правую руку за затылок и прижав пальцы к задней части шеи.
Раньше во время обеденного перерыва или в те моменты, когда ему хотелось побыть в тишине, он любил приходить сюда. Здесь было очень высоко, никого вокруг, не нужно было весь день слушать пустую болтовню, а еще открывался огромный простор для глаз. По вечерам окна вдали отражали огни, и он мог в одиночку смотреть на них очень и очень долго.
Линь Фусин слегка пожалел, что не захватил с собой какой-нибудь еды.
Когда на душе скребут кошки, съесть что-нибудь сладкое помогает лучше всего, а если со вкусом клубники — так вообще идеально.
Непонятно почему, но Линь Фусин испытывал поистине пламенную страсть ко всему, что имело клубничный вкус.
Позади раздался скрип металлической двери. Линь Фусин не поднял головы, решив, что это дело рук ветра: в конце концов, здание стояло слишком высокое, и если внизу это ощущалось как легкий ветерок, то на высоте его сила возрастала многократно, и нет ничего удивительного в том, что ветер мог распахнуть железную дверь.
Пока рядом с ним не упала тень.
Линь Фусин поднял голову и несколько удивился: перед ним на корточках сидел Цзянь Му. На плечах у него висел рюкзак, сам он слегка запыхался, а на кончике носа выступила тончайшая испарина.
Линь Фусин никак не ожидал здесь увидеть Цзянь Му:
— Ты как здесь оказался?
Цзянь Му опустился рядом с ним на крышу, достал из рюкзака коробку клубничного печения с начинкой, тонкими пальцами подцепил защитный язычок и вскрыл упаковку:
— Подумал, что ты захочешь перекусить.
Клубничный аромат вырвался из пакета, повиснув в воздухе густой приторной сладостью.
Линь Фусин взял коробку и тихо произнес:
— Спасибо.
Цзянь Му лишь улыбнулся и ничего не ответил.
Откусив кусочек печенья, Линь Фусин снова спросил:
— Об этом уже растрепали во втором классе?
Тогда, судя по всему, слухи дойдут и до руководства школы. Замахнуться на учителя — хоть он и не ударил по-настоящему, но стул-то поднял — до исключения из школы тоже было недалеко.
Цзянь Му покачал головой:
— Нет, только я. Дверь первого класса была плотно закрыта, никто ничего не говорил. Просто тебя нигде не могли найти, на звонки ты не отвечал, вот Фан Чжэ и пристал ко мне с расспросами.
Услышав это, Линь Фусин бросил взгляд на коммуникатор: социальные сети разрывались от уведомлений — десятки временных личных сообщений от одноклассников из первого класса с вопросами о том, где он находится. Но чат стоял на беззвучном режиме, он ничего не заметил и не ответил ни на одно.
Линь Фусин спросил:
— Откуда ты узнал, что я здесь?
— Ты же сам как-то говорил, что иногда заходишь посидеть на крышу, — ответил Цзянь Му.
Цзянь Му все еще восстанавливал дыхание. Он сидел с опущенной головой, с отчетливо прорисованной ямкой на задней части шеи, а кожа на ней все еще отливала краснотой после бурной пробежки, тонким слоем покрывая выступающие позвонки.
Увидев сообщение от Фан Чжэ с вопросом, не знает ли он, где Линь Фусин, Цзянь Му, не раздумывая ни секунды, сорвался с урока и вылетел из класса. Он вспомнил слова Линь Фусина о том, что тот ходит на крышу успокоиться, а еще подумал, что Линь Фусину, возможно, захочется чего-нибудь перекусить, поэтому сначала забежал в школьный ларек, набил целыи рюкзак едой, а затем стал обходить крыши одну за другой.
Включая общежития, административный корпус и учебные корпуса — в Пятой средней школе насчитывалось больше десятка зданий, причем без лифтов, так что подниматься приходилось этаж за этажом. Цзянь Му обследовал штук семь-восемь, прежде чем наконец отыскал его на крыше экспериментального корпуса.
Линь Фусин молча уплетал еду, а Цзянь Му аккуратно распаковывал угощения и ровными рядами раскладывал перед ним.
Глядя на ассортимент закусок, который вот-вот грозил превратиться в мини-маркет, Линь Фусин усмехнулся:
— Ты меня на убой откармливаешь, как свинью?
Цзянь Му приподнял бровь:
— А почему бы и нет?
— Тебе не о чем со мной волноваться, я в порядке, просто немного паршиво на душе, — извинился Линь Фусин. — Прости, что заставил тебя таскаться по всем этим лестницам.
Помедлив, Линь Фусин робко спросил:
— Можно я с тобой немного поговорю?
Цзянь Му кивнул:
— Мм.
Небо было сизовато-серым, с тяжелыми, густыми облаками. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь облачную пелену над головами двух юношей, был наполовину срезан преградой — не теплеющий, но слепяще-яркий.
Линь Фусин заговорил о матери:
— Моя матушка была просто сумасшедшей. Она тоже приехала из района А, невероятно красивая. Я считаю, что такой красавчик, как я, уродился исключительно в нее.
— Она тоже прекрасно разбиралась в компьютерах, всему меня научила она, но почему-то никогда не рассказывала, почему...
— Помню, однажды она обмолвилась о настоящей машине Тьюринга, но сколько бы я потом ни перерыл материалов, никаких упоминаний об этом в новостях не было.
— Ты знаешь, что такое машина Тьюринга?
Цзянь Му уточнил:
— Мне обязательно отвечать?
Линь Фусин ответил:
— Наверное, не обязательно.
Цзянь Му улыбнулся и предложил продолжать.
Линь Фусин долго и бессвязно рассказывал о матери. Некоторые вещи стерлись из памяти, оставив лишь смутные впечатления, поэтому он время от времени замолкал, пытаясь сосредоточиться, но Цзянь Му не задавал лишних вопросов и терпеливо ждал.
— В день, когда матушка умерла, ее забрал мой отец. И он никого об этом не известил.
Линь Фусин никогда не забудет тот вечер: ни электричества, ни лунного света. Он сидел в темной квартире и смотрел, как матушку уносят все дальше и дальше, и как бы он ни рыдал и не кричал, никто из них так и не обернулся.
С того самого дня Линь Тин окончательно от него отказался.
Когда Линь Фусин закончил говорить, Цзянь Му протянул ему мятную конфету. Она была круглой формы, с крошечным отверстием посередине, а ее поверхность была присыпана бледно-розовой пудрой.
— Слушай, я, наверное, жутко занудный?
— Ни капли.
Цзянь Му прижался плечом к его плечу, постепенно выпуская наружу свои феромоны.
Альфы от природы склонны взаимно отторгать феромоны друг друга, и при общении с сородичами обычно стараются держать их под замком. Но эта способность дана от рождения — точно так же, как, влюбившись в человека, хочется отдать ему абсолютно всё, и Цзянь Му тоже хотел, чтобы Линь Фусин это прочувствовал.
Вчера перед сном он тайком проверил это: Линь Фусин почти никак не отреагировал.
Неизвестно, было ли это связано с тем, что тот еще не прошел через период дифференциации.
Впрочем, этот отпор заложен в генетике; неужели это значило, что даже после дифференциации братец Фусин не станет его отвергать?
Линь Фусину стало невероятно уютно, его тело словно окутало что-то мягкое и теплое.
— Каждый раз, когда я рядом с тобой, мне так хорошо, Цзянь Му, — произнес Линь Фусин. — Даже спать захотелось.
— Можешь прислониться ко мне и подремать немного, братуха, — предложил Цзянь Му.
— Вот так? — Линь Фусин не раздумывая опустился головой прямо на колени Цзянь Му и поднял на него взгляд.
Мимо пронесся легкий ветерок, взметнув пряди у него на лбу и принеся с собой приятный аромат стирального порошка. Он встретился взглядом с мягкими, сияющими глазами, чье дно излучало тепло. Уши Линь Фусина слегка порозовели, и он прищурился, переведя взгляд на небо.
Облака рассеялись, обнажив белое солнце, которое казалось зыбким, словно слой сияющего ореола.
Линь Фусин протянул:
— Помню, раньше солнце казалось совсем крошечным, а сейчас оно, похоже, немного увеличилось.
На что Цзянь Му ответил:
— Возможно, это мы неуклонно приближаемся к солнцу.
— Или всё с точностью до наоборот. — Линь Фусин снова заглянул в глаза Цзянь Му. Это были очень красивые глаза, и когда их ресницы чуть заметно дрожали, в них сквозила чересчур нежная забота.
Он вспомнил, что в глубине его памяти тоже хранилась пара таких глаз — с точно такой же улыбкой, только слишком неясной и слишком далёкой, так что вспомнить лицо того человека он уже не мог.
Поддавшись какому-то необъяснимому порыву, Линь Фусин спросил:
— Цзянь Му, мы ведь раньше не встречались?
Стоило ему это произнести, как он сам почувствовал себя неловко — прозвучало точь-в-точь как дешевое подкатывание, причем самое древнее на свете.
Линь Фусин поджал губы и предпочел закрыть глаза, сбегая от суровой реальности:
— Считай, что я ничего не спрашивал!
Он действительно выбился из сил. После того как все эмоции выплеснулись наружу, его голова казалась пустой донельзя. Примостив голову на это окружившее его со всех сторон неведомое, но уютное тепло, он заснул.
Сегодняшний Линь Фусин разительно отличался от обычного: человек, который вечно стоял на ушах, успокоившись на мгновение, обретал совершенно иное очарование.
Цзянь Му легонько провел рукой по волосам Линь Фусина и тихо произнес:
— Да, мы встречались, братуха.
http://bllate.org/book/32583/3980951
Готово:
