Следом за этим протянулась рука и неуклюже принялась тереть его шею, словно желая смыть с него всю грязь.
Хотя в этом не было злого умысла, для того, кто обладал душой взрослого человека-омеги, подобное прикосновение заставляло волосы на голове вставать дыбом.
Цю Цзэ больше не мог притворяться и резко распахнул покрасневшие кроличьи глаза.
Он с трудом высунул голову из воды, а две его длинные висячие ушки с капающей с них водой мокро прилипли по обеим сторонам щек, выглядя донельзя жалко.
Он настороженно уставился на стоявшую перед ним орочью девушку, но та даже не успела рта открыть, как бросилась на него быстрее, чем прозвучал голос.
— Братец!
Увидев, что Цю Цзэ очнулся, Цю Хуахуа обрадовалась так, будто сошла с ума, и, не глядя ни на что, набросилась на него, окатив всех вокруг брызгами воды.
Она крепко обняла кролика в воде, чуть не переломив пополам хрупкое тельце Цю Цзэ.
— У-у-у… Братец, ты наконец-то проснулся, ты до смерти меня напугал!
Цю Хуахуа горько зарыдала, размазывая по лицу слёзы и сопли: — У-у-у, я виновата.
Она плакала и одновременно каялась: — Во всем виновата я, это я была неразумной и не должна была позволять братцу выходить замуж за этого обреченного, чуть не сгубила братца!
Девушка вся дрожала от рыданий, а несколько обрывков звериных шкур и травяных лиан, которыми она была обернута, тоже тряслись в такт.
Цю Цзэ закатил глаза от удушающего объятия, и его взгляд против воли сосредоточился на увеличившемся перед самым лицом лице.
Это была худенькая и маленькая орочья девушка, кожа её имела темноватый пшеничный оттенок, а тело было лишь кое-как обернуто простыми шкурами, из-за чего она выглядела иссохшей, будто страдала от хронического недоедания.
Собеседница казалась слишком большой, в то время как он сам теперь был слишком мал.
Цю Цзэ, превратившийся в кролика размером примерно с две ладони, испытал глубокую неловкость и растерянность.
Какое-то странное, кисло-горькое чувство внезапно подступило к горлу.
Цю Цзэ знал, что оно не принадлежало ему — это была лишь инстинктивная реакция прежнего владельца тела, оставшаяся в его плоти.
Такая забота и снисходительность к младшей сестре, даже после рассеяния души, оказались высечены в его костях и крови.
— Кхе-кхе…
Задохнувшись от объятий, Цю Цзэ протянул короткую лапку и похлопал Цю Хуахуа по тыльной стороне ладони.
— Отпусти… отпусти руки.
Только тогда Цю Хуахуа опомнилась, торопливо разжала руки и беспорядочно принялась размазывать слёзы по лицу: — Братец, побей меня, делай со мной что хочешь, лишь бы ты не сердился.
Она подалась вперед, являя собой картину полной готовности стерпеть любые побои и ругань.
Глядя на её заплаканное лицо, Цю Цзэ почувствовал, как необъяснимая кислинка в груди стала еще сильнее.
Он вздохнул: хотя его тело всё еще оставалось слабым кроликом, в его тоне проступала зрелая беспомощность, словно он был маленьким взрослым.
— Ладно, хватит плакать, я… братец на тебя не сердится.
Услышав это, Цю Хуахуа сквозь слезы улыбнулась, шмыгнула носом и снова попыталась броситься на него: — Братец, ты такой хороший, теперь я буду слушать тебя во всем: скажешь идти на восток — ни за что не пойду на запад, скажешь лезть на балку — ни за что не стану ломать крышу.
При этом она, кажется, о чем-то вспомнила и с воодушевлением сунула руку прямо в воду: — Хе-хе-хе, я помогу братцу искупаться, смою всю грязь начисто.
Видя, что эта рука снова норовит коснуться его сокровенных больных мест, Цю Цзэ едва не ощетинился всей шерсткой.
Хлоп.
Мохнатая мокрая кроличья лапка шлёпнула и отбила руку Цю Хуахуа.
— Не нужно.
Цю Цзэ чуть отступил назад в воду, обнажив пару настороженных глаз: — Я сам помоюсь.
Цю Хуахуа остолбенела и жалобно уставилась на собственную кисть: — Братец… раньше мы ведь всегда мылись вместе, почему ты вдруг стал со мной так холоден?
Цю Цзэ до того смутился, что пальцы на ногах сами собой сжались; в этом диком мире орков соблюдение строгих границ между мужчинами и женщинами казалось чем-то излишне манерным.
Но переступить через внутренний барьер он никак не мог.
— Кхе, в конце концов… мы ведь выросли.
Его взгляд затуманился, и он брякнул первое попавшееся оправдание: — Отныне мы будем мыться по отдельности.
Цю Хуахуа поджала губы, решив, что это лишь повод для братца продолжать дуться.
Взгляд её потускнел, и она уныло произнесла: — Ну ладно, братец, ты наверняка всё еще сердишься на меня и хочешь побыть один.
Она шмыгнула носом, собираясь с силами: — Я пойду приготовлю братцу чего-нибудь вкусного.
Раньше всегда было так: стоило братцу отведать приготовленное ею блюдо, как он тут же её прощал.
С этими словами Цю Хуахуа, оглядываясь на каждом шагу, вышла вон и даже заботливо прикрыла бамбуковую дверь.
В комнате наконец остался лишь один Цю Цзэ.
Он тяжело вздохнул, и его тело под действием плавучести плавно скользнуло в небольшой водоем, напоминавший крытый горячий источник.
Хотя бассейн был невелик, если бы в него уселся кто-то в человеческом облике, ему было бы тесновато.
Но для звериного облика — в самый раз!
Сейчас он, сохраняя форму кролика, загребал лапами воду, а подушечки лап, касаясь дна, чувствовали идущее снизу непрерывное теплое течение.
Наверное, это был отвод горного живого источника.
Цю Цзэ принялся тщательно отмываться.
Он тер лапками шерстку, особенно в тех местах, где обвивался змеиный хвост, всё еще чувствуя там холодноватый и скользкий след.
Вода мягко омывала тело, а липкая незнакомая жидкость и засохшая кровь капля за каплей растворялись в теплой воде источника.
Рука скользнула вдоль хребта и ткнула в основание еще не спавшего отёка.
Особенно в том месте, о котором было стыдно упоминать, — там жгучая боль под воздействием горячей воды заметно утихла.
Чем дольше он мылся, тем легче становилось тело: вода обладала удивительным очищающим свойством, сколько бы он ни плескался, она ни капли не помутнела, оставаясь кристально чистой.
Цю Цзэ вымыл себя с головы до ног от и до.
Хлюп.
Маленький вислоухий кролик выпрыгнул из воды и приземлился на каменный бортик бассейна.
Почти инстинктивно напрягшись всем телом, он принялся яростно встряхиваться.
Мириады брызг разлетелись во все стороны, и прежде висевшая сосульками шерстка мгновенно стала пушистой.
Закончив отряхиваться, Цю Цзэ перевел взгляд на аккуратно сложенную стопку одежды из шкур.
Как же снова обратиться человеком?
Стоило этой мысли промелькнуть в голове, как по телу тут же разлилось странное ощущение.
Кости издали легкий треск, плоть и кожа натянулись, и не успел моргнуть и глазом, как маленький белый кролик на полу исчез.
Вместо него появился стройный и худенький юноша.
Цю Цзэ опустил глаза, осматривая свое нынешнее тело: бледное, тщедушное, даже слегка истощенное — неудивительно, что его удалось отправить на замену сестре.
У него не было времени рассматривать себя дольше; он взял из стопки более-менее подходящий кусок шкуры и неуклюже натянул на себя.
Грубая шкура царапала нежную кожу, доставляя дискомфорт, но это всё же лучше, чем бегать голышом.
Босиком он толкнул ту самую бамбуковую дверь.
Снаружи обнаружился просторный бамбуковый дом — простой и дышащий самой повседневной жизнью.
Сделав всего пару шагов, он заметил у задней двери знакомый силуэт.
Цю Хуахуа примостилась на корточках, словно брошенная крупная собака, и преданно таращилась в сторону маленькой бамбуковой двери.
Увидев вышедшего Цю Цзэ, она просияла, попыталась подняться, но не осмелилась, застыв в нерешительности: ей хотелось что-то сказать, но в то же время она боялась снова разгневать его.
В груди Цю Цзэ вновь заворочалось то самое знакомое щемящее чувство.
Это была тоска и привязанность прежнего владельца тела к своей сестре.
Прижав руку к груди, он мысленно произнес: — Не переживай, раз уж я занял твое тело, то позабочусь о ней вместо тебя.
Словно услышав его обещание, застойное чувство в груди вместе с дуновением ветерка тихо рассеялось.
Ощущение сдавливающего сердце удушья пропало.
Цю Цзэ глубоко вздохнул, а его взгляд стал ясным и мягким.
Он посмотрел на притихшего у двери маленького орка, и уголки его губ изогнулись в привычной для прежнего хозяина мягкой улыбке.
— Хуахуа, чего ты там присела?
Едва услышав этот тон, Цю Хуахуа поняла, что братец, судя по всему, простил её.
— Братец!
Всплеснув руками от восторга, она вскочила на ноги и бросилась к нему с намерением снова заключить в медвежьи объятия.
— Стой.
У Цю Цзэ дрогнули веки, и он с ловкостью проворного человека протянул руку, уперевшись ей в плечо, чтобы остановить.
— Я только что искупался, не пачкай.
Цю Хуахуа резко затормозила на полном ходу, разочарованно опустив руки — казалось, даже её невидимые ушки повисли.
Она смотрела на знакомого и в то же время чужого братца: внешне он был прежним, и голос остался тем же.
Но почему-то ей казалось, что нынешний братец в чем-то неуловимо изменился.
Большая жирная золотистая птица
Цю Цзэ последовал за Цю Хуахуа, ступая босыми ногами по прохладным каменным плитам, и вошел в большой бамбуковый дом.
Обстановка внутри была до скрежета примитивной, отовсюду веяло первобытной дикостью.
Цю Хуахуа сноровисто прибирала разбросанный по столу беспорядок, избегая смотреть Цю Цзэ в глаза: — Отец ушел на охоту в задние горы, вернется, пожалуй, только к вечеру.
Словно вспомнив о чем-то важном, она хлопнула себя по лбу: — Ой, те два муу земли ведь еще не паханы, по идее, братец должен был заняться вспашкой…
Голос Цю Хуахуа внезапно оборвался, а взгляд упал на тонкие запястья Цю Цзэ, на которых всё еще розовели следы.
— У братца и так здоровье слабое, да и раны только зажили, а у меня кожа толстая — давай-ка с сегодняшнего дня я буду заменять братца на поле.
С этими словами она схватила стоявшую в углу мотыгу, связанную из грубого камня и палки.
Мотыга казалась толще её собственной руки, но в её ладонях выглядела совершенно невесомой.
— Братец, отдохни дома, на столе еда, проголодаешься — перекуси чем-нибудь.
Цю Хуахуа говорила скороговоркой, будто боялась, что если замедлит хоть на секунду, Цю Цзэ успеет отказаться.
— Раз уж съел мою стряпню, не смей больше сердиться на меня, ладно?
Бросив эти слова, худенькая девушка взвалила мотыгу на плечо и пулей вылетела за дверь.
Цю Цзэ, который совершенно не успел вставить ни слова: — ……
Цю Цзэ приоткрыл рот, и фраза «Я тоже пойду» так и застряла у него в горле.
Хотя в памяти прежнего владельца тела и мелькали обрывки навыков земледелия, он, как попаданца, все эти первобытные орудия труда приводили в полное замешательство.
Желудок вовремя отозвался протестующим урчанием.
Ур-р-р…
Ур-р-р…
— Как же хочется есть.
Из глубин желудка накатило то самое вытягивающее душу ощущение пустоты.
http://bllate.org/book/32546/3976150
Готово:
