Поскольку она ослепла, то не видела, что ухо Чжэн Цзюньсинь с той стороны, которою та прижималась к ней, донельзя раскраснелось.
Позже, неизвестно кто распустил слух о том, что Чжэн Цзюньсинь с трудом дается письмо, и это случайно услышала сама виновница.
Сама по себе эта сплетня ничего не стоила, но несколько слуг принялись злословить за спиной Тан Линъи: — Она ведь слепая! Мало того, что сама толком писать не умеет, так еще взялась учить какую-то дурочку. По мне так она и сама чокнутая! — при этом их лица исказились в презрительных и издевательских усмешках.
Чжэн Цзюньсинь услышала, как чужие люди судачат об А-Лин, да еще и обзывают ее всякими дурацкими словами. Она не слишком-то разбиралась, где добрые речи, а где злые, но от этих слов на душе у нее стало прескверно, словно острые сорняки бешено разрослись и впились прямо в грудь.
В ярости и бешенстве она бросилась вперед и громко заспорила с ними, но переругаться не смогла и в конце концов просто полезла в драку. Чжэн Цзюньсинь отчаянно пустила в ход руки, ноги и голову, колотя обидчиков целых полчаса, пока подоспевшие остальные не разняли их.
Хоть победа и не была полной, но верх в схватке она взяла.
Дрались и мужчины, и женщины, а Чжэн Цзюньсинь почти не сдерживалась: клочьями выдирала у тех людей волосы, а на их лицах и руках — везде, до чего можно было дотянуться, — красовались синяки и царапины, по которым легко угадывалось, с какой силой она нападала.
Впрочем, сама Чжэн Цзюньсинь выглядела не лучше: растрепанная, с разодранной одеждой, покрытой багровыми следами и даже пятнами крови. Но она ничего этого не чувствовала, ей казалось лишь, что перед ней стоят кровожадные звери, которые жадно, исподтишка высматривают А-Лин.
Свирепо уставившись на тех людей, Чжэн Цзюньсинь вцепилась обеими руками в зачинщика и вырвала у него кусок плоти, а в ее глазах ярко вспыхнуло безумие: — Никому не позволено обижать А-Лин!
В этот момент Чжэн Цзюньсинь походила вовсе не на дурочку, а скорее на безумную.
Когда подоспели Тан Линъи и остальные, перед ними предстала именно такая картина. Даже Хун Мэй, обычно равнодушная к чужой смертоубийственной злобе, испугалась так, что у нее мурашки побежали по коже.
Зачинщиков драки уже скрутили и оставили дожидаться наказания.
Втянув носом пахнущий кровью воздух, Тан Линъи нахмурилась. Переживая за Чжэн Цзюньсинь, она позвала: — Туаньтуань, ты как?
Среди толпы Чжэн Цзюньсинь с первого же взгляда узнала Тан Линъи с белой шелковой лентой и желтым подвесом в волосах. Та пугающая свирепость и безумие мгновенно рассеялись, взгляд ее стал чистым и ясным, и она, залившись слезами, бросилась в объятия к девушке.
— А-Лин, они обижали тебя! Я отомстила за тебя! — с праведным гневом выпалила она.
Тан Линъи обняла ее в ответ, успокаивая: — Неважно, отомстила ты или нет, главное — чтобы ты сама не пострадала.
— Ай! — Тан Линъи случайно задела кровоточащую рану, и та вскрикнула от боли.
— Больно.
— Ты еще знаешь, что бывает больно? А знаешь, что драться нельзя? — Тан Линъи одновременно тревожило это и смешило до глубины души.
Тех слуг, разумеется, вскоре продали другим хозяевам. Пока Бай Лань смазывала раны пострадавшей, Тан Линъи разрывалась между жалостью к ней и желанием прочитать нравоучение. И все же, подумав о том, что та заступилась за нее, она не смогла найти в себе сил отчитать ее.
Вместо этого она перевела тему, пытаясь заставить ее забыть о неприятном.
Однако Чжэн Цзюньсинь отличалась необычайным упрямством и злопамятностью: ругать ее саму было можно, но ругать А-Лин — ни в коем случае!
Даже с наложенной на раны мазью Чжэн Цзюньсинь потребовала, чтобы Тан Линъи написала для нее иероглиф в качестве образца — мол, уйдет к себе и будет усердно грызть гранит науки.
Удержав ее суетливые руки, Тан Линъи успокаивающе произнесла: — Туаньтуань, я понимаю, что ты разозлилась, но каллиграфии не научишься в одно мгновение, тут нужна долгая практика.
Прикрыв темные глаза, она небрежно усмехнулась и похлопала ее по голове: — Если впредь услышишь подобные сплетни, не нужно идти напролом. Сразу обратись к управляющему Вану или Хун Мэй, они проучат этих людей.
Тан Линъи струилась мягкостью и нежностью — Хун Мэй уже пересказала ей все подробности случившегося. Но сама она думала лишь о том, что Туаньтуань просто слишком сильно рассердилась из-за дурных слов в ее адрес, в конце концов, та ведь так сильно от нее зависела.
Она не стала ломать над этим голову, желая лишь одного: чтобы ее глупенькая маленькая крольчиха больше не бросалась в драку ради нее — такая наивная, что сердце сжималось от жалости.
Внимательно глядя на безмятежно улыбающуюся Тан Линъи, Чжэн Цзюньсинь, казалось, немного поумнела. Она спросила: — А-Лин, ты ведь так долго была слепой, неужели каждый день тебе приходилось выслушивать подобные речи?
— Нет, такое случалось редко! Наша госпожа невероятно способна, да к тому же она старшая дочь в семье, никто не смеет ее обижать. А если бы кто-то посмел, я бы первая с него живого не слезла! — уловив намек госпожи, Хун Мэй быстро сориентировалась и принялась расхваливать ее.
Не желая, чтобы глупенькая крольчиха забивала голову лишними мыслями, Тан Линъи поднялась с места и с помощью Хун Мэй подошла к письменному столу.
Тан Линъи вывела три крупных иероглифа: Чжэн Цзюньсинь. Ее рука двигалась плавно, словно плывущие облака и текущая вода, письмо было завершено на одном дыхании. Почерк оказался изящным и великолепным, а на бумаге отчетливо проступало ощущение отрешенности от суеты.
Хун Мэй обратила внимание, что в присланном ранее из города письме значились те же три иероглифа, но в сравнении с нынешними они выглядели куда менее беглыми.
Чжэн Цзюньсинь смотрела, как Тан Линъи выводит ее собственное имя, и радовалась добрую половину дня, но тут же принялась о чем-то тревожиться, теребя и накручивая на палец шелковую ленту.
Хун Мэй тихонько шепнула об этом Тан Линъи, а та, догадавшись, что подопечная, судя по всему, не хочет выводить собственное имя — хотя и не понимала почему, — все же ласково осведомилась: — Ну же, я научу тебя писать. Какой иероглиф тебе по душе? Я напишу его для тебя.
Чжэн Цзюньсинь тут же выпалила: — Хочу написать имя А-Лин.
— Мое? Почему? — удивилась Тан Линъи.
— Имя А-Лин звучит очень красиво, к тому же я хочу записать его и спрятать в кармашек, тогда А-Лин никуда от меня не сбежит, — расплылась она в глуповатой улыбке, став похожей на малого ребенка.
— Глупышка, куда же я сбегу, — легко улыбнулась Тан Линъи.
Она послушно вывела свое имя, и до конца дня Чжэн Цзюньсинь старательно повторяла за ней черту за чертой, а когда оставалась недовольна, разрывала бумагу и начинала все сначала. Если не считать времени на еду и смену повязок, Чжэн Цзюньсинь провела весь день в трудах, усердно выводя иероглифы напролет, точно заправский книжник перед отправлением в столицу на императорский экзамен.
Порой Тан Линъи перехватывала ее руку, чтобы поправить неверно зажатую кисть или подсказать правильный нажим, но большую часть времени позволяла ей доходить до всего самостоятельно.
В конце концов, она могла научить ее на мгновение, но не на всю жизнь, так что постигать науку той предстояло своими силами.
Дни сменяли друг друга, и Чжэн Цзюньсинь выучила еще немало иероглифов, исписав ими множество листов. И хотя почерк ее по-прежнему оставался неказистым, собственные имя и имя Тан Линъи выходили у нее лучше и красивее всего.
http://bllate.org/book/32543/3975472
Готово:
