Лишь после того, как Карлоса окончательно добили, Военное ведомство обнаружило, что те мятежники, что следовали за ним, на словах все бежали в Звездную систему Олифа, но на самом деле их самое ядро по-прежнему скрывалось на Столичной планете.
Хотя этих оставшихся в живых членов ядра было совсем немного, каждый из них являлся высокоуровневой военной самкой насекомого.
Потрясенные смертью Карлоса, они подняли волну самоубийственных нападений и покушений. Финоц по неосторожности потерял бдительность и серьезно пострадал: хотя его жизни ничто не угрожало, раны оказались тяжелыми.
Обычные мятежники не были столь безумно бесстрашны; причина, по которой эти военные самки насекомых вели себя подобным образом, заключалась в том, что все они являлись наложниками-самцами Карлоса.
У зергов лучший способ полностью подчинить себе самку насекомого — это пометить её.
Тела самок насекомых сильны, а их жизненная сила невероятно упорна, в космосе у них практически нет естественных врагов. Вероятно, именно поэтому Создатель, наделяя их таковыми, оставил им столь непреодолимую слабость.
Каждая самка насекомого после достижения зрелости вступает в период течки, и избавиться от этого мучения можно лишь получив метку от самец-инсектоида.
Самки насекомых, помеченные самец-инсектоидом, до конца своих дней будут жаждать феромона этого самец-инсектоида, превращаясь в рабов, всецело подвластных этому аромату.
Но если метку так и не поставить, самка насекомого будет раз за разом страдать от мучительных приступов течки, пока в один прекрасный день её организм окончательно не сдастся и она не сорвется в безумие, превратившись в лишенного рассудка зверя.
Чем выше ранг самки насекомого, тем сильнее проявляется эта особенность.
Инстинкты и потребности тела заставляют самок насекомых безумно жаждать самец-инсектоидов. И пусть ныне существуют синтетические феромоны, способные кое-как их заменить, они всё же не идут ни в какое сравнение с подлинными, а особенно — с феромонами монарха-инсектоида.
Карлос умело этим пользовался.
Его последователи в основном были его же самками насекомых, помеченными им и привязанными с помощью феромонов. Это заставляло их по собственной воле защищать его и бросаться в бой ради него.
Эта стая самок насекомых искренне верила, что Карлос — их повелитель-самец, и они рискнули остаться на Столичной планете лишь ради того, чтобы выкроить момент и спасти его.
Финоц собирался воспользоваться ровно тем же самым.
В определенном смысле самки насекомых — существа с весьма незамысловатым устройством мозга.
Защита самец-инсектоида вбита им в самую кость: пока есть возможность защитить своего повелителя-самца, они пойдут на любые, самые немыслимые поступки.
Он распустил слух о том, что Карлос всё ещё жив, и пусть эти помеченные самки насекомых прекрасно понимали, что это ловушка, они без малейших колебаний бросятся в неё, волна за волной отправляясь на смерть — лишь бы спасти своего повелителя-самца.
Глупо, но преданно.
Взгляд Финоца слегка потемнел.
Все самки насекомых таковы: раз выбрав самец-инсектоида, они практически никогда не меняют своего решения.
А вот Сичель, который, будучи уже помеченным, без малейших колебаний предал и вонзил нож в спину собственному повелителю-самцу, являлся настоящим исключением среди самок насекомых.
Похоже, он тоже делал ставку.
Его пометил Карлос, и до конца жизни он мог принимать лишь феромоны Карлоса. Карлос мертв, феромонов больше нет, а значит, пережить период течки Сичель мог лишь стиснув зубы и превозмогая себя — не выдержит, значит, умрет.
Если только Финоц не пометит его вновь.
Уровень духовной силы Финоца намного превосходил уровень Карлоса, её вполне хватило бы, чтобы перекрыть метку прежнего хозяина, но Финоц вовсе не собирался поступать так наверняка.
Если он не пометит Сичеля, то самое большее через десяток с небольшим лет Сичель погибнет от безумия в период течки, и его уже никто не спасет.
Сыграть на собственную жизнь.
Жесток к другим самкам насекомых, но к себе — еще беспощаднее.
Финоц холодно усмехнулся про себя. Не будь он столь суров, разве смог бы какой-то выходец из низов занять место Маршала.
Отогнав неприятные мысли, Финоц отдал приказ:
— Приглядывайте за Карлосом, сделайте так, чтобы он не умер.
Лицо Графа мгновенно посуровело:
— Есть!
Разрывающая боль в голове не утихала, не оставляя и следа надежды на облегчение. Сохраняя бесстрастное выражение лица, Финоц махнул рукой:
— Можешь идти.
Граф отдал честь, но не спешил удаляться. Вместо этого он спросил:
— Ваше Величество, не стоит ли усилить охрану у ваших покоев?
Финоц поднял на него взгляд:
— Причина?
Граф ответил с холодным спокойствием:
— Хоть на Маршале Сичеле и надето ингибирующее кольцо, он всё же военная самка насекомого S-класса. Если он вздумает причинить вам вред, одного отряда стражи может оказаться недостаточно, чтобы сразу его скрутить.
Хотя в период борьбы за императорский трон этот Маршал оказал им немалую помощь, Граф по-прежнему не доверял этой самке насекомого.
Будучи личным стражем прошлого Императора Насекомых, он повстречал Финоца еще в те времена, когда тот был совсем крохой, и можно сказать, наблюдал за его взрослением буквально по шагам.
Он прекрасно знал характер этого маленького принца: невинный, добрый, жизнерадостный и веселый, тот просто физически не был способен на «жестокую расправу над военными самками насекомых».
Именно поэтому он всегда питал настороженность и недовольство к Сичелю, который в свое время дал ложные показания и обвинил Финоца.
Что же до того, что Финоц взял Сичеля в главные супруги-самцы, Граф тоже читал обсуждения в Звездной сети и разделял общепринятое мнение, полагая, что Его Величество движим жаждой мести.
И прежнее отношение Вашего Величества к Сичелю в течение последних дней — порки, наказания в виде коленопреклонения, ношение ингибирующего кольца — лишь подтверждало эту версию.
Однако начиная с позавчерашнего дня, стоило Вашему Величеству отправить Сичеля обратно в покои, как всё затихло.
Рассуждая здраво, Граф знал, что духовная сила Вашего Величества чудовищно сильна и одно лишь мгновение мысли способно превратить любого жука в пыль. Если дело дойдет до открытого противостояния, то ни Сичель, да и вообще никто во всей Империи не сможет тягаться с Вашим Величеством.
Но сердцем он всё равно переживал: в конце концов, Его Величество оставался самец-инсектоидом, а вдруг Сичель замышляет недоброе и нападет исподтишка, пока Ваше Величество не ждет удара? Реакция самец-инсектоидов всё же уступает реакции самок насекомых!
Преданный начальник стражи терзался тяжелыми предчувствиями.
— Ваше Величество, может, приготовить еще пару ингибирующих колец? — с беспокойством предложил начальник стражи, еще не знавший, что их Ваше Величество уже давным-давно снял с пленника ингибирующее кольцо.
Финоц на мгновенье замолчал:
— Не нужно.
— Но… — Граф явно намеревался продолжить уговаривать.
Финоц холодно приподнял веки.
Самый обычный, спокойный взгляд, казалось, таил в себе невообразимую подавляющую мощь. Сердечко Графа ёкнуло, и он поспешно захлопнул рот.
— Свободен, — бесстрастно произнес Финоц.
— …Слушаюсь.
Облившись холодным потом от одного лишь взгляда, Граф больше не смел издавать ни звука и почтительно попятился к выходу.
Дверь кабинета закрылась, и Финоц, раскрыв папку с документами, склонил голову над работой.
В комнате воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь шуршанием перекладываемых бумаг и тихим скрипом перьевой ручки.
Секунда за секундой утекало время, стопка документов на столе постепенно таяла.
Подписав очередной рапорт, Финоц отложил ручку, откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и, массируя переносицу, почувствовал, как в груди поднимается тягостное уныние.
Возможно, сказывалось перерождение, но головные боли мучили его куда сильнее, чем в этот же период прошлой жизни: стоило проработать всего лишь недолгое время, как мозг словно норовил расколоться надвое.
Осколки тех воспоминаний беспорядочно блуждали в пространстве духовной сферы, сгрудившись в кашеобразную массу, словно осколки разбитого зеркала, чьи острые края кромсали пространство, оставляя повсюду крошечные ранки и трещины.
Раны медленно затягивались, но проходило совсем немного времени, как их разрезали сызнова.
Острая, пронзительная боль походила на ядовитых змей, притаившихся в глубинах мозга: то и дело они норовили впиться в него клыками, вызывая нестерпимое, гнетущее раздражение.
Устроившись затылком на подушке кресла и продолжая массировать виски, Финоц перевел взгляд выше, на хрустальную люстру, висящую под потолком, и внезапно замер.
Великолепный хрусталь был искусно вырезан в форме изящных бутонов ирисов — чистый, безупречный, он преломлял мягкий белый свет, силенок которого хватало, чтобы залить комнату ярким сиянием.
Пальцы, растиравшие кожу, замедлили движение, и Финоц с каким-то отрешенным выражением уставился на этот светильник.
Эта хрустальная люстра висела здесь с самого его детства, и даже после восшествия на престол в прошлой жизни он так ни разу её и не сменил.
Лишь после смерти Сичеля, когда во время какой-то вспышки ярости её случайно разбили, её наконец заменили другой.
Множество вечеров после того случая он проводил в одиночестве, сидя в кабинете посреди абсолютной, звенящей тишины, глядел в потолок и пытался вспомнить, как же выглядела та самая прежняя люстра.
Но по какой-то причине восстановить её в памяти никак не удавалось, и образ в голове упорно оставался смазанным, затянутым пеленой.
Лишь теперь, увидев её вновь собственными глазами, он испытал внезапное прозрение.
Оказывается, она выглядела именно так…
Мысли бесцельно блуждали где-то на периферии, а Финоц бессознательно вычерчивал взглядом очертания хрустальных лепестков.
Вокруг царило глухое безмолвие, в воздухе разливалась сырая прохлада. Ледяное дыхание одиночества капля за каплей выползало из самых темных углов, постепенно пожирая каждый дюйм пространства в кабинете и неумолимо приближаясь ша за шагом к белокурому самец-инсектоиду, застывшему в самом центре.
Финоц внезапно вздрогнул, выныривая из пучины рассеянных мыслей.
Тук-тук.
В дверь постучали.
— Ваше Величество, обед готов, не изволите ли откушать сейчас?
Финоц бросил взгляд на дверь, и его голос прозвучал с вялым раздражением:
— Не нужно.
Голова всё ещё болела, на душе скребли кошки, и аппетита не было ни капли.
Помолчав, он добавил:
— Принеси питательную жидкость.
Вскоре питательную жидкость в аккуратном подносе почтительно внесли в кабинет.
Финоц сидел в кресле с подлокотниками, не шевелясь, а его взгляд неподвижно уставился на содержимое подноса.
Дверь кабинета была закрыта, и в этой звенящей тишине он оставался совершенно один.
Холодная пустота вокруг вновь накатила волной, ледяной воздух придавил к земле, и всё окружающее вдруг разрослось в сотни и тысячи раз, став огромным, пустынным и до ужаса, невыносимо тихим.
Финоц резким движением поднялся на ноги, взял питательную жидкость и покинул кабинет.
Он миновал пустой коридор, пересек пустой парадный зал, прошел по пустым, безлюдным переходам и наконец вернулся к дверям своих покоев.
Толкнув створку и заметив преклонившую колени у кровати рыжеволосую самку насекомого, он сбавил шаг.
Органы чувств самец-инсектоидов не столь остры, как у самок насекомых, и с такого расстояния Финоц не мог уловить ни дыхания Сичеля, ни стука его сердца.
И тем не менее, эти признаки жизни так ярко и живо ворвались в его глаза, ворвались в его уши, растолкав всю ту пустоту, ледяное одиночество и раздражение, в один миг доверху заполнив его сердце.
Глава 6
Холодный, погруженный в тишину воздух остался за дверями покоев.
Финоц вошел внутрь, и его взгляд сразу приковался к рыжеволосой самке насекомого.
Знакомые яркие рыжие пряди, знакомые глубокие черты лица и разрез глаз, знакомая широкая спина, знакомая прямая осанка. Застыв на коленях, он казался незыблемой, безмолвной горой, что неколебимо возвышалась посреди тишины.
http://bllate.org/book/32507/3970311
Готово:
