Тот самый день, когда Ши Удуань разложил девятислойную астролябию и навлек на себя гнев девяти небесных божественных громов, оставил после себя от самого чрева Долины Цанъюнь и до пещеры, где они прятались, огромную, похожую на расколовшуюся землю брешь. Главный же виновник, отряхнув подол, взял свой нехитрый узелок и был таков. Мелкие же демоны по всей Долине Цанъюнь еще долго дрожали от страха, едва не расставаясь с жизнью от каждого шороха.
И никто не заметил, как из расколотого молнией разлома каждый день в час крысы начинали сочиться едва заметные, тонкие струйки черного дыма.
Ши Удуань в одиночку спускался с горы. Он походил на деревенщину, впервые попавшего в столицу: всё казалось ему новым и удивительным. Стоя посреди оживленного торгового ряда, он давно выбросил из головы всяких там санъэней Цзян Хуа и Хэ Хуа. Юноша лишь с восторгом думал о том, что никогда прежде не видел столько людей, идущих плечом к плечу — мужчин и женщин, стариков и детей, каждый со своим выражением лица. А вокруг высились терема и беседки, вились дороги, вымощенные синим камнем — всё было таким волшебным.
В детстве он слышал, как наставник произносил слова вроде Великий Тысячемирный Мир или мириады живых существ, но тогда он лишь слышал звуки, не понимая их смысла. Теперь же до него наконец дошло истинное значение услышанного.
Ши Удуань закинул узелок за спину, на плече у него устроилась Цуйпинская птица. Его глаза так и бегали по сторонам, словно он боялся упустить хоть что-то. Надув щеки, он жевал горячую булочку — пусть её купили наспех у первого встречного на обочине, это была настоящая еда из мира людей, которая казалась в бесчисленное множество раз вкуснее той пресной жижи и пустых овощей, что он изо дня в день ел со стариком.
Разобравшись с булочкой за пару укусов и чувствуя, что не наелся, Ши Удуань потер живот и подумал про себя: «Как было бы здорово, если бы Сяо Лицзы отправился со мной».
В следующую же секунду его внимание переключилось на что-то другое. Он подумал, что поискинье санъэня Цзян Хуа вовсе не к спеху, и с легким сердцем пустился во все тяжкие, предоставляя себя собственной воле.
Ши Удуань и не подозревал, что разыскиваемый им санъэнь Цзян Хуа в этот самый момент находился на Горе Цзюлу. Никто не знал, когда и как тот поднялся на гору — казалось, он и впрямь явился на ночном ветру под луной, миновав бесчисленные заставы у подножия Горы Цзюлу так, что никто ничего не заметил.
Прародитель Дао сидел, скрестив ноги, возле гигантской астролябии во дворе. Он ничего не вычислял: одна его рука просто зависла над астролябией, позволяя нескольким нитям звездного света игриво виться вокруг его пальцев. Рядом стоял небольшой жаровня, на которой закипал чайник с вином.
Когда санъэнь Цзян Хуа появился у него за спиной, Прародитель Дао даже не поднял головы. Он лишь указал на свободное место рядом и произвел:
— Ты пришел, садись.
Цзян Хуа не стал церемониться: приподняв полы халата, он опустился прямо на землю рядом с ним, сам взял пиалу, снял кувшин с жаровни, наполнил себе пиалу до краев и махом осушил половину. Вытерев губы, он спросил:
— Где твой сорванец? Сплавил куда-то?
Прародитель Дао опустил взгляд, перебирая пальцами звездные нити. Хотя он веками предавался культивации и выглядел всего лишь человеком средних лет, всего за несколько дней он стремительно осунулся и постарел. Если присмотреться к его профилю, в длинных, поднимающихся к вискам бровях пробилась седина.
Прародитель Дао произвел:
— Ребенка по имени Удуань я доверяю тебе на несколько лет.
Санъэнь Цзян Хуа собирался было что-то сказать, но в конце концов лишь тяжело вздохнул и допил оставшуюся половину вина. Помолчав какое-то время вдвоем, он спросил:
— Я шел через долину сзади и издалека заметил огромную воронку, похоже, оставленную от недавнего удара молнии. Что там произошло?
Прародитель Дао горько усмехнулся, но ничего не ответил.
Цзян Хуа покачал головой и произвел:
— Что в три года заложишь, то в семь увидишь, а в семь — то и в старости проявится. Этот твой ученичек в семь лет посмел священным огнем поджечь родовой храм, а сейчас ему едва перевалило за десяток, и он уже ухитрился напроказничать так, что на него небесная кара обрушилась. Что же с ним дальше-то будет? С таким характером, когда он вырастет, разве не проделает дыру в самом небе?
Прародитель Дао оставалось только продолжить горькую усмешку:
— В дальнейшем буду уповать на то, что бессмертный друг проявит терпение в его воспитании.
Цзян Хуа произвел:
— Ты воспитывал его больше десятка лет, и он вырос вот в такого прохиндея. Каких же у меня заслуг хватит, чтобы уберечь его от всех бед? Сделать так, чтобы он не скитался по миру голодным и вырос нормальным человеком — уже за счастье, какое тут воспитание?
Он широко потянулся и с усмешкой произвел:
— Если отдать ребенка на мое попечение, разве он не испортится еще сильнее?
Прародитель Дао промолчал. Внезапно он поднялся на ноги, и его раскрытая ладонь стремительно оплелась несколькими нитями звездного света. Тут же астролябия вспыхнула ослепительным сиянием, и между медленно смещающимися светилами пронесся миниатюрный вихрь, раздув бирюзовые рукава одежды Прародителя Дао до предела.
Цзян Хуа проследил за его взглядом, на мгновение замер, а затем невольно выдохнул:
— Это…
Прародитель Дао целиком скрылся в сиянии звезд из астролябии. Услышав возглас, он повернул голову: на освещенном сзади лице не читалось ни радости, ни печали, а глаза казались невероятно глубокими.
Цзян Хуа широко раскрыл глаза — от прежней расслабленности не осталось и следа. Он невольно поднялся вслед за ним, глядя сверху вниз на закрутившуюся в водоворот астролябию, затем снова посмотрел на Прародителя Дао и, помявшись добрую половину минуты, предельно осторожно спросил:
— Если мне не изменяет зрение, это… предзнаменование разрушения хребта Тайхан, верно ли?
— Хаос среди звезд, падение Тайхана, нашествие демонов и духов… — Прародитель Дао внезапно закрыл глаза, и поднятая рука опустилась вниз. Звездные нити, обвивавшие его пальцы, мгновенно увяли и осыпались на землю. Море звезд на астролябии погрузилось в тишину, весь свет потух, и бесчисленные светила стали похожи на обыкновенный песок. Волна водянистой прохлады медленно окутала ночным тульманом этот маленький дворик на вершине Горы Цзюлу. — Бессмертный друг, кто бы мог подумать, что на нашем веку выпадет счастье застать столь великую смуту, в которой расколется сама земля.
Санъэнь Цзян Хуа остолбенел, переводя взгляд с мертвенно-поблекшей астролябии прямо на Прародителя Дао:
— Ты…
Прародитель Дао поднял руку, останавливая его на полуслове, слегка качнул пальцами, которые казались еще более сухими и тонкими, чем минуту назад, и после долгого молчания произвел:
— Не нужно слов, такова судьба.
Он повернулся к санъэню Цзян Хуа, долго смотрел на него и произвел:
— Бессмертный друг — человек вне суеты мирской, тебе подобает оставаться холодным наблюдателем со стороны. Мы же все уже связаны по рукам и ногам.
Цзян Хуа вымучил подобие улыбки и спросил:
— И что же, ты решил сбыть с рук своего драгоценного ученика мне? На этот раз не жалко расстаться?
Прародитель Дао произвел:
— Пусть он странствует облаком в небе да диким гусем в поле, живет в согласии с миром — разве это плохо? Только вот смотрю я на этого ребенка: по части сообразительности и ловкости ума за последние несколько сотен лет на Горе Цзюлу равных ему не сыскалось, но вот глубины ему недостает. Он не обладает великой мудростью, и я больше всего боюсь его избыточной, через край бьющей хитрости. Эх, если уж совсем никак… в будущем, ради памяти обо мне, присмотри за ним вполглаза, и будет с меня.
Цзян Хуа замер.
А Прародитель Дао продолжил:
— У каждого своя предопределенность. Если ему суждено родиться в разгар бедствия, никакой силой его не удержишь.
Что же касается Ши Удуня, то он спустился с горы уже с добрых полмесяца назад. Наконец наигравшись и вспомнив про поручение отыскать некоего Цзян Хуа, он обнаружил, что все деньги на дорожные расходы подчистую растрачены. Ему всё казалось интересным, и поскольку он впервые в жизни сам себе покупал вещи, не умея считать монеты и не понимая их ценности, он вел себя как настоящий расточитель. Очень скоро юноша промотал все средства и не мог заплатить за ночлег в постоялом дворе.
К счастью, он был непривередлив, поэтому тем же вечером тайком пробрался в деревенский родовой храм.
Обычно алтарные залы на окраинах деревень держали на замок, и в будние дни, когда у клана не было важных собраний, туда никто не заходил. Но этот храм даже не запирался на замок, и Ши Удуань под покровом ночи, словно мелкий воришка, перемахнул через стену. Обойдя внутренний двор, он обнаружил, что сорная трава на земле поднялась выше его пояса, а от всего храма веяло мраком. Впрочем, страха он не испытывал: покрутив головой перед покрытыми толстым слоем пыли и паутины крупными иероглифами верность, сыновняя покорность, долг и целомудрие на обеих стенах, он просто подвинул жертвенный стол, сдул с деревянной поверхности пыль и улегся спать.
Не забыв погладить по голове Цуйпинскую птицу, он шепотом произвел:
— Тсс, ни звука, а то схватят и пустят на мясо.
Крупная птица, у которой уже вовсю отрастали новые перья, с презрением покосилась на него, сжалась в комок из перьев и плотно прижалась к его ногам.Один человек и одна птица улеглись спать прямо так, без задних ног. Посреди ночи Ши Удуань, который был в возрасте активного роста, ворочаясь во сне, вдруг почувствовал, как ноют кости — обычное дело для него по ночам. Он бессознательно дернулся, и, поскольку спал крайне неспокойно, Цуйпинская птица, мирно дремавшая рядом, была сброшена с деревянного стола одним точным ударом ноги.
Большая птица, перепугавшись, отчаянно захлопала крыльями и чудом не приложилась мордой о плиты из синего камня. Разъяренная, она взлетела на алтарь и приняла исступленно верещать, «чирикая» и «клекоча» на Ши Удуаня. Кто бы мог подумать, что этот негодник спит как убитый — и ухом не ведет.
Делать нечего, Цуйпинской птице пришлось сменить позицию. Она перебралась к его изголовью и снова свернулась клубком в ямке у него на плече. Только стоило ей спрятать голову под крыло, чтобы продолжить отдых, как входная дверь святилища издала жалобный скрип. Ветра не было, но створки сами собой пришли в движение.
Цуйпинская птица встрепенулась, вытянула шею, и тут раздалось зловещее «скрип-скрип». Вздыбив еще не окрепший пух, она в панике начала клевать Ши Удуаня и лупить его крыльями по голове, пока наконец не вырвала парня из плена сна.
Ши Удуань спросонья потер глаза, недоуменно глядя на птицу, которая среди ночи вдруг сошла с ума. В этот момент он увидел, что Цуйпинская птица взмыла высоко к потолку и издала пронзительный крик. Нахмурившись, он прищурился и посмотрел на вход: на дверях лежали бледные, как мел, пальцы, и в помещение, словно привидение, вплыла старуха в белых одеждах.
Старуха даже не взглянула на него. Она прошествовала к алтарю, вернула на место курильницу, которую Ши Удуань ранее сдвинул в сторону, и, когда парень поспешно отступил, освобождая ей место, принялась с невероятным благоговением протирать сосуд, зажгла благовония и отвесила поклон.
Ши Удуань потер нос, чувствуя себя так, словно старуха поклонилась ему самому, отчего на душе стало неловко. Он спрыгнул со стола и стал дожидаться, пока она закончит.
Лишь тогда старуха повернулась к нему. Ее пустые, лишенные блеска глаза уставились на него с такой ледяной холодностью, что Ши Удуань вздрогнул, будто ему плеснули в лицо студеной водой. Он, однако, довольно беспечно взлохматил волосы, усмехнулся и сказал:
— Э-э… бабушка, я не нарочно сюда забрался, право слово, просто кошель совсем пуст… хи-хи-хи.
Странная старуха некоторое время смотрела на него, затем поманила пальцем и прохрипела:
— Иди сюда.
Ши Удуань послушно последовал за ней. Цуйпинская птица была в ужасе: она пыталась цепляться клювом за край его одежды, тянула назад, царапала когтями волосы хозяина. Ши Удуань, втянув голову в плечи, отмахнулся, а затем, подражая манере Бай Ли, запихнул птицу себе за пазуху и проворчал:
— Не мешай.
Во дворе начал сгущаться туман. Цуйпинской птице казалось, что волны могильного холода складываются в огромную пасть, и эта жуткая старуха ведет их прямиком в эту бездну.
Ши Удуань, пританцовывая, сделал еще пару шагов вперед и спросил:
— Бабушка, куда вы меня ведете?
Старуха шагнула прямо в темную, зияющую пасть и снова поманила его рукой:
— Иди сюда.
Ши Удуань дошел до самой границы, остановился, поднял голову и посмотрел на старушку, которая была едва выше него самого. Наклонив голову, он немного подумал и произнес:
— Бабушка-призрак, я читал в книгах: это же Врата призраков. Я человек живой, мне туда нельзя.
Услышав это, лицо старухи изменилось. Оно стало свирепым, кожа отливала синевой. Но Ши Удуань по-прежнему не выказал ни капли страха — он смотрел на это превращение с таким интересом, будто наблюдал за уличным представлением с обезьянками. Обнимая Цуйпинскую птицу, которая от ужаса закатила глаза, он совершенно серьезно спросил:
— Бабушка, а если вы заманиваете живую душу во Врата призраков, значит, хотите захватить мое тело?
Старуха резко увеличилась в размерах на несколько футов, ее облик стал устрашающим — сплошные клыки и когти. Она стремительно бросилась на Ши Удуаня. Тот ловко отпрыгнул назад, не забывая при этом болтать:
— Бабушка, послушайте, я же вам объясню! Я еще юноша, иду по пути культивации, моей жизненной энергии ян слишком много — даже если вы захватите мое тело, долго в нем не продержитесь.
Похоже, призрак еще никогда не встречала столь дерзкого мальчишку. Она поневоле замедлилась, с озадаченным видом разглядывая его. Ши Удуань зевнул и предложил:
— Давайте сделаем так. Я занял святилище вашего рода, ну… это, конечно, проявление неуважения, мне очень стыдно. Вы стали злым духом, значит, у вас остались неразрешенные привязанности из прошлой жизни. Расскажите, что у вас на душе, я и исполню это вместо вас.
— Какое у тебя осталось незаконченное желание?
Призрак надолго застыла, зависнув в воздухе и издавая шипящие звуки. Спустя долгое время Ши Удуань наконец расслышал: она сказала слово убить. Он озадаченно почесал в затылке:
— Убить? Кого убить? А, точно, вы же стали призраком, наверняка уже не помните. Ой, да погляжу я на вас — вы в мире живых уже лет сто маетесь, даже если у вас были враги, они уже давно передохли. К тому же, если вы сами не можете вспомнить, зачем цепляться за это? Лучше поскорее отправляйтесь на перерождение…
Призрак оскалила клыки и снова бросилась на него.
Ши Удуань поспешно достал из маленького свертка астролябию и сказал:
— Хорошо-хорошо, я рассчитаю вам карму, этого будет достаточно, правда?
Услышав, что он собирается высчитывать карму для призрака, Цуйпинская птица от потрясения снова закатила глаза и без чувств рухнула вниз.
Ши Удуань начал что-то шептать, вытягивая из астролябии звездные нити. Мягкий свет хлынул из артефакта. Призрак невольно сделала шаг вперед, словно ею кто-то управлял, и протянула руку, желая коснуться сгустка белого света. В тот самый миг, когда ее пальцы соприкоснулись с сиянием, Ши Удуань вдруг поднял голову и скорчил ей рожу.
Призрак много лет была злым духом, это она всегда пугала других, а не наоборот. Она на мгновение оцепенела от неожиданности, и в этот краткий миг из астролябии вырвался ослепительный поток света. Острые лучи пронзили ее насквозь. Издав душераздирающий вопль, старуха за считанные мгновения превратилась в полоску сизого дыма, которую всосало внутрь звезд.
Спустя долгое время сияние угасло. Ши Удуань похлопал по астролябии — та, чьи звезды потускнели после удара молнии, наконец-то начала приходить в себя. Он покачал головой:
— Враги уже в могилах, никакой привязанности и в помине не было, небось просто хотела людей погубить… Эх, первый раз вижу призрака, не ожидал, что они такие легковерные.
Цуйпинская птица только было пришла в себя, но, услышав это, вновь рухнула в обморок. Ши Удуань взвалил ее на плечо, другой рукой прижал астролябию, неспешно забрался обратно на алтарь, зевнул и, перевернувшись на другой бок, уснул.
На следующий день солнце уже высоко поднялось, когда он наконец поднялся. Подняв голову, он увидел, что в святилище на циновке, повернувшись к нему спиной, сидит человек. Неизвестно когда, но астролябия из свертка оказалась в руках этого незнакомца.
Ши Удуань протер глаза, спрыгнул со стола и радостно воскликнул:
— Наставник Цзян Хуа!
Саньжэнь Цзян Хуа погладил бороду, обернулся и одарил его улыбкой, исполненной бессмертного достоинства. Ши Удуань с криками бросился к нему, не в силах скрыть восторг, и с разбегу уткнулся ему в объятия.
У Цзян Хуа защемило сердце: он подумал о том, что теперь ребенку придется разделить с ним скитальческую жизнь, питаясь лишь ветром и росой. Исполненный жалости, он решил проявить отцовскую заботу и протянул руку, чтобы потрепать юношу по мягким волосам, как вдруг Ши Удуань поднял голову и с таким трогательным выражением лица произнес:
— Я вас наконец нашел! У меня ни медяка не осталось, если бы не нашел вас, пришлось бы питаться воздухом!
Рука Саньжэнь Цзян Хуа застыла в воздухе. Ши Удуань погладил свой животик, ослепительно улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и звонко добавил:
— Наставник, купите мне скорее лепешку с мясом осла!
http://bllate.org/book/32427/3957975
Готово:
