— Военные чины хотели арестовать подозреваемых по тяжким преступлениям, но Нин-ван остановил их и объявил: Се Яохуань исполнила лишь половину арии, но весть о ней разлетелась по всем краям. Остался лишь финал, и я надеюсь, что мы сочиним его вместе. Вслед за этим он приказал привести простолюдина Ван Эрчжу, чтобы тот подал жалобу на имя императора, написанную кровью десяти тысяч человек, и народ, видя это, повсюду последовал за ним.
Эти две короткие строки прозвучали подобно грому. Что уж говорить о Ци-ване, даже Император Юаньтай понимал: дело о реке Хуанхэ в Шаньдуне скрыть уже не удастся.
Всё началось за пределами столицы. С древних времен коррупция была обычным делом, но Се Яохуань пела о временах У Чжоу и о Цзяннани, тогда как в Даляне беда случилась в Шаньдуне. Поначалу эти события не были связаны, однако Нин-ван намеренно подлил масла в огонь, распространяя туманные слухи. Ци-ван, будучи замешанным в этом деле, почувствовал неладное и запаниковал. Без всяких сюрпризов он сам угодил в ловушку, расставленную Нин-ваном, и собственноручно засыпал себя землей.
Препятствие, возникшее в столице, стало тем самым звеном, которое связало происходящее с шаньдунским делом и придало ему небывалый масштаб. Это было движение снизу вверх, остановить которое уже никто не мог.
Изнывающие от нужды простолюдины, обычные горожане, актеры, поющие на сцене, высокопоставленные столичные чиновники, развращенная шаньдунская клика и даже сам основатель династии, восседающий в зале — все оказались вовлечены в эту драму, чтобы вместе дописать финал пьесы, начатой Нин-ваном. Цзян Хэн, он же Нин-ван, под грохот барабанов в театре увидел, как дракон показался в поле, и добродетель его разлилась повсюду. Эпоха Нин-вана неизбежно приближалась.
Возможно, понимая, что шансов больше нет, Ци-ван вдруг стал необычайно спокойным, но в то же время совершенно недоумевающим:
— Девятый, ты что, забыл, какая у нас фамилия? Ты с ума сошел?
Свалить брата, стать победителем — в императорской семье это было в порядке вещей, и ему было нечего сказать по этому поводу. Но зачем Девятый намеренно срывает с императорской семьи покровы приличия? Чего он добивается? Императорская власть не терпит попрания, и если член семьи сам открывает язву, то даже если он победит, отец не будет доволен. О чем вообще думает Девятый?
Лицо Цзян Хэна в этот момент оставалось невозмутимым. С того самого мига, как Небесный Занавес раскрыл его тайну, пути назад не было. Даже если бы он захотел отступить, другие бы ему не позволили — это уже не зависело от его воли.
Более того, если бы он выказал хоть малейшую слабость, его братья и стоящие за ними силы не упустили бы шанса раздавить его окончательно.
Цзян Хэн не стал, как обычно, отшучиваться, а посмотрел прямо в глаза Ци-вану:
— Пятый брат, ты шутишь. Младший, конечно, помнит, что носит фамилию Цзян, но я также знаю: этот мир — мир семьи Цзян, но не принадлежит одной лишь семье. Мир — это мир его народа.
Его истинная суть, закаленная социалистическими идеалами, оставалась неизменной.
Цзян Хэн больше не смотрел на сломленного Ци-вана, а перевел взгляд на императора:
— Отец, что скажете вы?
Как бы громко ни гремел Небесный Занавес, он оставался лишь фоном. У чиновников хватало ума делать несколько дел одновременно, и сейчас их куда больше, чем Небесный Занавес, интересовало отношение отца и сына.
Все говорили, что скрытый дракон покоится в пучине, но Нин-ван скрывался слишком глубоко.
Император Юаньтай встретился с ним взглядом. Цзян Хэн не отвел глаз. Император улыбнулся:
— Сын мой, у тебя сердце чистого ребенка.
Сказано это было гладко, обтекаемо, так что никто не мог угадать его истинных мыслей.
Вперед вышел левый премьер-министр, решив переменить тему:
— Ваше Величество, судя по Небесному Занавесу, коррупция в Шаньдуне процветала не один день. Ваш слуга просит назначить императорского посланника для строжайшей проверки Шаньдуна и владений всех ванов.
Хотя титулы их были номинальными, случай с Ци-ваном ясно показывал: как у местных чиновников, так и у некоторых князей все еще оставались мысли о настоящих земельных наделах и расширении влияния.
На Небесном Занавесе уже показывали, как правый премьер-министр по приказу императора отправился в Шаньдун и пережил по пути не менее десяти покушений. У Императора Юаньтая не осталось никаких надежд на Ци-вана:
— Слова премьера разумны. Когда Небесный Занавес угаснет, левый и правый премьеры, а также главы шести министерств должны остаться для обсуждения дел.
На самом деле, еще когда Небесный Занавес только появился и начал загружаться, Император Юаньтай уже успел отправить Вышитую гвардию с проверками во все края. Но гвардейцы еще не вернулись, что лишь подтверждало масштаб проблем. Впрочем, этот указ был лишь соблюдением приличий.
Затем он посмотрел на других сыновей:
— Императорские сыновья и внуки по-прежнему будут проживать во дворце.
Принцы, возглавляемые Цзинь-ваном, почувствовали, как на сердце словно легла тяжелая плита. Их охватил страх.
Впрочем, вскоре им стало не до страха — Небесный Занавес дал им ответ.
[История Се Яохуань и письмо, написанное кровью десяти тысяч человек, заставили все края ждать ответа от двора. Обвинение в мятеже — мол, убили императорского посланника, чтобы свалить вину на разбойников — уже не могло перевесить горе миллионов людей. Народ, олицетворяемый шаньдунцами, требовал справедливости.]
[Ци-ван был разжалован в простолюдины, его имущество конфисковано, а сам он приговорен к пожизненному заключению в своем особняке. Цзинь-ван тоже оказался не чист на руку, получил строгий выговор, лишился части власти, а шестой брат, Чу-ван, был взят под строгий надзор.]
[Среди помещиков и знатных семей Шаньдуна, а также среди клики Ци-вана при дворе прошла массовая чистка — тысячи были казнены.]
Конец. Все было кончено. Чиновники из партии Ци-вана, у которых совесть была нечиста, один за другим падали на колени, обливаясь потом.
А вот несчастному господину Чэн Ци, оказавшемуся в эпицентре событий, полегчало. Как приятно!
Жители Шаньдуна, независимо от того, как сильно их притесняли, ликовали и выкрикивали: Да здравствует Его Величество, да здравствует Нин-ван! Их ненависть к коррупционерам была искренней.
[Всем известно, что у Императора Юаньтая было двенадцать сыновей. От начала завоевания империи до установления мира на седьмой год правления Юаньтай, если не считать старшего наследника, погибшего при спасении отца и посмертно нареченного Наследным принцем Сяочжао, а также рано умершего третьего сына — посмертно нареченного Князем Цинь, — второй, четвертый и пятый сыновья имели реальные военные заслуги и были связаны узами брака с аристократией. Это был ресурс, недоступный другим принцам. Шестой был чуть слабее, слишком юн для битв, но он был родным братом первого и второго — статус законного наследника сам по себе был притягателен. Этого не могли достичь принцы, начиная с седьмого. Возьмем, к примеру, двенадцатого: его мать тоже происходила из знатного рода, но сам он был слишком мал, а старшие братья уже давно успели расставить своих людей при дворе. Разве можно было с ними сравниться?]
[Одна пьеса — и повержен цинь-ван с военными заслугами, задеты два старших брата, стоявшие над ним, а народ всей империи узнал, что Нин-ван печется о людях. И пусть пьеса была исполнена лишь наполовину, разве можно отрицать, что Нин-ван, начав с козырей, потряс весь двор?]
Кто сказал, что Нин-ван не сведущ в литературе и боевых искусствах? Это благородный муж, что скрывает таланты до нужного часа.
С четвертого по шестого все хранили глубокое молчание. Младшие же увлеченно наблюдали за происходящим. Двенадцатилетний, которому не грозило попасть под горячую руку, даже забыл про пирожное, которое держал во рту. Одиннадцатый смотрел, не отрываясь, с серьезностью человека на экзамене.
[Этот судебный процесс принес народу долгожданное возмездие, коррупционеры были наказаны, а принцип равенства перед законом соблюден. Процесс был полон драматических поворотов, единения народа и борьбы против высших сил — история вышла в высшей степени поучительной. Хотя при дворе Нин-ван вел себя вольно и не признавал правил, в народе, который не заботился о дворцовом этикете, он стал считаться мудрым правителем.]
Мудрым правителем? У Цзян Хэна дернулось веко. Это ли не путь к верной гибели?
Хотя слава о святом правителе была еще громче, чем о мудром ване, но быть ваном и быть самим правителем — вещи разные. Цзян Хэн начал обдумывать, как ему действовать дальше.
Народ под Небесным Занавесом не понимал всей сложности дворцовых интриг, они просто скандировали вслед за голосом из небес: Мудрый правитель! Мудрый правитель! С каждым разом их крики становились все громче.
[Будучи сильным императором-основателем, он сменил наследника, пробывшего в этом статусе семнадцать лет, одним росчерком пера. В то время у наследного принца даже не было собственной команды. А теперь его сын, всегда шедший наперекор традициям, сначала вынудил всех подчиниться волей народа, а затем снискал славу мудрого правителя. И хотя у него не было армии, правители — существа крайне чувствительные, особенно когда дело касается народных сердец. Поэтому первой должностью, которую занял Нин-ван, войдя во двор, стал надзор за коррупционерами. Раз хочешь быть мудрым правителем — будь одиноким чиновником.]
М?
Цзян Хэн и несколько старых лис одновременно сузили глаза, уловив суть. Одинокий чиновник — это правда, но это лишь еще больше укрепляло славу мудрого правителя среди народа! Это было испытанием: сможет ли Нин-ван выстоять против всех чиновников?
[Однако мудрость Нин-вана исходила от народа, а не от придворных господ. Нин-ван мог быть одиноким чиновником, но его путь к власти был проложен миллионами простых людей.
С момента входа во двор в двадцать первом году Юаньтай и до смерти в сорок седьмом году Хундэ, за пятьдесят четыре года своей политической жизни, император Тай-цзун из династии Далянь от начала до конца следовал принципу: правитель — это лодка, народ — это вода, народ — основа государства.
Это был путь Нин-вана к трону, и еще больше — путь Тай-цзуна к своему величию. Его имя будет жить вечно, народ воздвигал ему храмы, и подношения не иссякали. Тай-цзун не обрел бессмертия, но стал бессмертным. Поскольку он любил журавлей и практиковал Дао, его называли Хэ Сянь, шутливо величая Сянь-цзуном Даляня, но для тогдашнего народа — разве он не был бессмертным?]
Сорок седьмой год Хундэ, пятьдесят четыре года политической жизни… Девятый принц вошел во двор в конце двадцать первого года Юаньтай, значит, жизнь императора составляла…
Что касается посмертного имени Тай-цзуна, их это не удивило — если он Святой правитель, то разве имя Вэнь не было заслуженным?
[Мощь его добродетели достигла четырех морей, все страны приносили дань, просвещение процветало, а народ жил в радости. Таким был Далянь при правлении Тай-цзуна.]
[То крохотное пламя, что зародилось в двадцать первом году Юаньтай, в итоге выстояло в бурю и в эпоху Хундэ превратилось в факел, что не гаснет и по сей день.]
[На этом наше видео из серии о Тай-цзуне заканчивается. О нем можно рассказывать бесконечно, но если уместить все в один ролик, он будет слишком длинным, и его никто не посмотрит. До встречи в следующем выпуске!]
Небесный Занавес погас, а для придворных Даляня работа только начиналась.
— Через две четверти часа собрание во Дворце Циньмин. Всем принцам вернуться в зал Вэньсы.
Князья помрачнели. Созывать собрание в такое время, как на утренний доклад, и не звать их — это, знаете ли…
— Будет исполнено, Ваше Величество.
Что бы они ни думали, это было бесполезно — перечить императору они не могли.
Когда принцы вышли на площадь перед Дворцом Циньмин, Пятый брат, понимая, что будущего у него нет, вдруг перестал хандрить. Он широким шагом подошел к Цзян Хэну и закинул руку ему на плечо:
— Сяо Цзю, мы с тобой давно не общались. Давай сейчас, пока есть время, брат разомнет тебе косточки, а?
— Младший ленив и не силен в боевых искусствах, может, Десятый брат подменит меня? — Цзян Хэн с самым искренним выражением лица посмотрел на Пятого, пытаясь незаметно стряхнуть с плеча «гирю». В ответ он получил лишь «милую» улыбку Пятого и испуганный возглас Десятого, внезапно оказавшегося под ударом.
— А ты как думаешь, Девятый брат?
http://bllate.org/book/32359/3949066
Готово:
