Наступил вечер, в лагере царила тишина, и лишь из шатра Цзи Сюэмяня доносился шорох — казалось, он ворочается и никак не может уснуть.
Цзи Сюэмянь действительно не смыкал глаз, ощущая, как всё его тело горит.
Превозмогая недомогание, он просмотрел ещё несколько докладов, но поднять кисть так и не смог — в голове стоял туман, и ему пришлось прислониться к деревянному стулу, хмурясь и отдыхая.
Учеба императора всё еще требует усердия, в конце концов, он еще мал, то и дело твердит: учитель то, учитель сё, капризничает и балуется — когда же он сможет взять на себя столь тяжелую ношу?
Он предавался тревогам, но прохладный ветер у входа в шатер взметнулся от чьих-то одежд, и Цзи Сюэмянь сразу понял, кто снова пришел испытывать его терпение.
Он поднялся и отдал должное приветствие: — Прошу Вашего Ван простить недомогание подчиненного, если есть дела, давайте обсудим их завтра.
Однако Дуань Цичи не послушал: приподняв полы одеяний, он невозмутимо уселся на место, поставил принесенные с собой хрустящие пирожные и сладости на подставку для ног и развязал горловину мешочка — разнообразие лакомств поражало воображение.
Он взял одно пирожное, вид у него был вполне довольный, и с улыбкой спросил: — Сюэминь, будешь?
Цзи Сюэмянь вежливо отказался: — Благодарю Вана за доброту, но я не хочу есть.
Дуань Цичи не стал настаивать, вернул выпечку на место, развернул скомканный Цзи Сюэмянем черновик и, даже не взглянув на него, лишь тщательно вытер с пальцев крошки.
Цзи Сюэмянь бросил короткий взгляд: в черновике содержались предложения по укреплению дамб и предотвращению наводнений, но исписана была лишь половина.
Вытерев руки, Дуань Цичи прямо за талию притянул Цзи Сюэмяня к себе, усаживая перед собой.
Цзи Сюэмянь глубоко вздохнул: — Что на этот раз задумал Ван?
Он отодвинул в сторону подставку для кистей, тушечницу и недописанный доклад — на случай, если они начнут драться и что-нибудь разобьется.
Сидя совсем близко, Дуань Цичи нахмурился, наклонился к самому его уху, принюхался и произнес: — Неужели это лекарство оказалось бесполезным?
Цзи Сюэмянь не сразу понял: — Какое лекарство?
Заметив его недоумение, Дуань Цичи вдруг лукаво улыбнулся: — Укрепляющий отвар, неужели тебе никто не говорил?
Цзи Сюэмянь, вынужденно сидевший у него на коленях, нахмурился еще сильнее, а Дуань Цичи заметил: — Похоже, польза все-таки есть, мне кажется, я чувствую запах — он еще слаще, чем в ту ночь.
— Каково же действие этого отвара? — Цзи Сюэмянь вгляделся в его глаза, не понимая, прикидывается ли тот дураком или действительно не соображает.
Дуань Цичи таинственно улыбнулся: — Угадай.
— Я глуп и не могу догадаться. — Цзи Сюэмянь попытался подняться и уйти.
Дуань Цичи обеими руками обхватил его за талию, нащупал уязвимую точку и надавил, отчего погрустневший обладатель холодного лица невольно подался назад, а уголки губ Вана изогнулись: — Не смей уходить.
Цзи Сюэмянь с досадой закрыл глаза: — Раз Ван не желает говорить, пусть так. Но ведь этот отвар варили специально для меня — благодарю Вана за заботу, только как смеет скромный чиновник принимать столь щедрые дары?
Он откинулся назад, но Дуань Цичи не позволил ему ускользнуть: — Ничего особенного, я просто услышал, что ты вечно болеешь, и решил велеть людям подлечить тебя, заодно добавив парочку особых пряностей.
Цзи Сюэмяню оставалось лишь с досадой произнести: — С годами я старею, тело уже не то, что прежде, и хворей не избежать — к чему Вану так беспокоиться?
— Сюэминь ровесник мне, как ты можешь говорить, что стареешь? — перевел тему Дуань Цичи. — К тому же, как я могу не беспокоиться? Сюэминь, ты действительно не понимаешь или притворяешься?
Сердце Цзи Сюэмяня заколотилось, но он взял себя в руки: — Прошу Вана оставить меня в покое, я не намерен в этой жизни ни жениться, ни заводить детей, ни отдавать кому-либо свое тело. Если Ван желает связать себя узами брака, ему лучше найти того, кто искренне им восхищается.
Дуань Цичи же пристально смотрел на него, неотрывно, словно не видел этого лица уже несколько сотен лет.
Лицо Цзи Сюэмяня, прекрасное, как распустившийся весенний цветок, помимо ослепительной яркости источало строгую торжественность, во взгляде читались холод и чистота, и эта невыразимая красота пронзала сердце Дуань Цичи насквозь.
С самого детства Цзи Сюэмянь был именно таким: что бы ни замышлял, хранил молчание, а притворяться умел мастерски.
Дуань Цичи вдруг разозлился на такое его самообладание; с тех пор как Цзи Сюэмянь стал Главным секретарем и наставником императора, он держался с ним до крайности холодно.
А ведь в детстве он точно так же брал его за руку и всеми силами вытаскивал из бездонной топи.
Поэтому он ущипнул Цзи Сюэмяня за щеку, и тот, вполне ожидаемо, встретил это хмурым взглядом.
Словно назло, Дуань Цичи вовсю принялся мять его щеку — по лицу, по которому он тосковал все эти годы, было куда мягче, чем его обладатель.
Испытав его терпение несколько раз и видя, как неуютно чувствует себя Цзи Сюэмянь, Дуань Цичи понял, что все разговоры о посещении борделей были чистой ложью.
С улыбкой он произнес: — Господин — поистине редкий во всем мире человек: судя по всему, вы даже чужих рук никогда не касались, зачем же утверждали, что частенько хаживаете в веселые дома?
Подвергаясь издевательствам, Цзи Сюэмянь почувствовал, как глаза наполняются влагой: — Разве ты и так не догадался?
— Потому что ты гэр? — Дуань Цичи внезапно увидел полные слёз глаза, и в его груди вспыхнула сухая хворостина, пламя мгновенно взметнулось в голову, и он хриплым голосом произнес: — Я же говорил: каким бы ты ни был, ты мне нравишься.
Немного помолчав, Дуань Цичи добавил: — Я знаю, что ты еще не готов, и не стану тебя торопить.
Цзи Сюэмянь лишился дар речи — надменность стоявшего перед ним человека поистине раздражала, а поступки отличались страшной дерзостью.
Для богатых сыновей из Столицы было обычным делом забавляться с юными гэр — неважно, содержали ли они их или навещали время от времени; стоило лишь не пожалеть серебра, и как бы далеко ни заходили эти игры, никто бы слова не сказал, а когда приходил возраст, их отпускали наотмашь создавать семьи, оставляя позади лишь воспоминания о мимолетной интрижке.
Но еще ни у кого из тех, кто держал в руках власть, не возникало мыслей играть со взрослым гэр вдобавок к тому, чтобы завести интрижку с главой Внутреннего кабинета — пусть даже этот человек был знакомым с детства регентом.
Цзи Сюэмянь не мог с этим смириться и произнес: — Разве Ван не знает, что существует разница между правителем и слугой? Ты и я попираем все устои.
Дуань Цичи прекрасно понимал, что натянутая тетива не знает возврата, но стоило ему вспомнить, что этот человек — Цзи Сюэмянь, как ему тотчас хотелось без оглядки завладеть им целиком.
Но Дуань Цичи жалел его. Он не мог так поступить.
Цзи Сюэмянь не отличался ни мягким нравом, ни податливой душой; пусть он и был гэр, никто не смел относиться к нему легкомысленно.
Он — Цзи Сюэмянь, начинающий, но уже вознесшийся на гребень жестокой борьбы во Внутреннем кабинете Главный секретарь, а также сановник, которому покойный ван на смертном одре поручил опеку над наследником.
Этот человек, надев доспехи, шел в бой и прорывался сквозь любые кольца окружения, но, сбросив чиновничьи одежды, никогда не ложился ни с кем в постель.
http://bllate.org/book/32331/3945125
Готово:
