Белоснежные заснеженные пейзажи: любоваться ими день-два — удивительное зрелище, смотреть на них месяц-другой — скука смертная, а созерцать всю жизнь — остаётся лишь смириться со своей судьбой.
Вэньжэнь Си был своенравным ребёнком, выросшим в снежных горах и, если не случится ничего непредвиденного, обречённым провести в этих снегах всю свою жизнь.
Это были его собственные слова, сказанные за чашкой хмельного в беседе с Лу Сяофэном.
В Шань хай цзин записано: к югу от Западного моря, у края зыбучих песков, позади Красной воды и перед Чёрной водой есть великая гора по имени Куньлуньское нагорье.
Внутри моря лежит Куньлуньская обитель — на северо-западе, в селении ниже обители Владыки. Протяженность Куньлуньской обители — восемьсот ли в квадрате, а высота — десять тысяч жэнь. На ней растет дерево ува, длиной в пять сянь и толщиной в пять обхватов. Имеет она девять колодезных устьев, обнесённых нефритом. На каждой из сторон по девять ворот, и стерегут те ворота звери каймин, и обитают там сто божеств. На углах её утёсов, у пределов Красной воды — если не благой герой И, никто не сможет взойти на кручи утёсов.
Куньлунь — божественная гора на северо-западе. На вершине гор Куньлунь снег не тает круглый год, и, по преданиям, стоит там один божественный дворец со стенами из белого нефрита и черепицей из поливной лазури.
Случалось, что странники, открывающие горные тропы, добирались туда и видели двоих мужей, играющих в облачную игру вэйци; волосы у них были белы как снег, а лица — детскими, одежды развевались на ветру, и были они совсем не похожи на смертных. Получили те странники в дар чашу вина — чистую на вид и дивную на вкус, — испив которое, тут же захмелели, а когда протрезвели и спустились с горы, прошло уже целое столетие.
Позднее, при основании прошлой династии, император Мин Шэн-цзу прибыл сюда с визитом, и тогда некий человек верхом на белом олене прискакал по воздуху и преподнёс три парчовых мешочка. Император поступил так, как гласили наставления в мешочках, и совершил беспримерные подвиги.
Позднее благородные мужи тоже отправлялись в горы в поисках упомянутого предшественниками: издали они видели возвышающийся бессмертный дворец, от которого исходило сияние в мириады чжанов, и, радостные, устремлялись к нему, но тогда налетали бураны, заволакивающие небо, и путники блуждали вслепую, теряя дорогу.
По сей день к Куньлуньскому божественному дворцу никто больше не захаживает; лишь изредка тем, кто попал в беду в горах, является помощь бессмертных, помогающая им выбраться, но в большинстве случаев об этом рассказывают как о бредовых россказнях потерявших сознание людей.
Вэньжэнь Си вырос в снежных горах, и перед его глазами расстилались лишь бескрайние белые снега да величественные высокие горы. Единственным способом скоротать время были боевые искусства да изящные искусства вроде цитры, шахмат, каллиграфии и живописи, а день за днём он видел лишь двоих: свою взрастившую его наставницу, подобную преклонных лет горному цветку, да лишённого дара речи слугу с выжженным ядом языком, который даже букв не умел различать.
В юные годы Вэньжэнь Си тоже был жизнерадостным ребёнком, но с течением времени наставница не желала говорить, немой слуга говорить не умел, а порой, когда наставнице надоедала его болтовня, она внезапно приходила в ярость и наказывала его. Постепенно и он зачах, превратившись в нечто столь же безжизненное, как этот дворец. Обитатели дворца, за исключением тех, кто отвечал за закупку предметов первой необходимости, не смели спускаться с гор, навек заточённые в забытой внешним миром обители.
А Чжан Фан стал единственной рябью на глади доселе невозмутимой жизни Вэньжэня Си и единственной неожиданностью в его предначертанной от начала до конца судьбе.
Чжан Фан был младшим мастером эскорта. Прежде чем стать охранником в караване, он промышлял поиском горных сокровищ: с двенадцати лет ежедневно сновал по горам, добывая грибы линчжи и белый нефрит, чтобы снести их вниз и обменять на деньги. Это была смертельно опасная работа, ведь в горах всегда таились опасности. Чжан Фан имел несчастье угодить в сильнейшую бурю, окоченел в снегах, а затем его подобрал Вэньжэнь Си, который редко выбирался куда-либо прогуляться.
Наставница Вэньжэня Си никому из чужаков не позволяла оставаться во дворце, поэтому Вэньжэнь Си бросил Чжан Фана в небольшой горной пещере, которую прорубил для себя от скуки, влил в него целебного отвара, чтобы поддержать искру жизни, тайком перетащил из собственной комнаты постельные принадлежности и жаровню и каждый день украдкой наведывался проведать спасённого.
Трепет от страха быть обнаруженным и те тайные крадущиеся движения, каких он никогда прежде не совершал, казались юному тогда Вэньжэню Си невероятно захватывающими, и Чжан Фан чудом вернул себе жизнь.
Случилось так, что они постепенно сдружились. Вэньжэнь Си слушал рассказы Чжан Фана о жизни у подножия гор, а в обмен обучал его некоторым простейшим боевым приёмам. Та пора была редким ярким пятном в блеклой жизни Вэньжэня Си, и когда Чжан Фан, залечив раны, спустился с горы, он испытал немалую горечь расставания.
— Я обязательно приду навестить тебя! — торжественно пообещал тогда Чжан Фан, на лице которого ещё сохранялись детские черты. Спустя несколько дней он действительно вернулся, принеся Вэньжэню Си кунжутные сладости и фигурки из теста, но, к сожалению, лишь один-единственный раз — его тут же застукала наставница Вэньжэня Си. С той поры они больше не виделись, и с тех пор о нём не было ни вестей, ни слухов.
Жизнь Вэньжэня Си вновь погрузилась в застой стоячей воды. Перед той пещерой он посадил персиковое дерево; поначалу думал, что оно не выживет, но к своему удивлению обнаружил, что дерево пустило побеги — хоть и не цвело за все годы ни разу. Порою он вспоминал то время, втайне гадал на судьбу и, узнавая, что у того всё в порядке, успокаивался.
А затем время вновь потекло вперёд, пролетая быстрее белого скакуна у щели. Наставница Вэньжэня Си умерла. Та самая наставница, что всю жизнь была заперта на горе древними заветами предков и строго ограждала Вэньжэня Си от любых контактов с внешним миром, скончалась. С той поры Вэньжэнь Си сделался круглым сиротой.
Он похоронил наставницу в снежных горах, хотя ему казалось, что та тоже не любила это место, похожее на тюрьму.
Лишившись наставницы, Вэньжэнь Си стал единоличным хозяином этого дворца. Если не считать запрета спускаться с гор, он мог делать всё что пожелает.
Он уже привык к такой одинокой жизни: поутру упражнялся с мечом, в полуднях — играл на цитре, по вечерам читал и оттачивал каллиграфию, с восходом луны любовался лунным светом, а под падающим снегом созерцал снег. Хоть рядом не было ни души, но, привыкнув, он перестал находить это тягостным.
Вэньжэнь Си сварил кувшин вина: на утренней росе с лотосов и ключевой воде с горной вершины. Чистое как вода, но с разительным винным ароматом, оно было точь-в-точь как легендарное бессмертное питие былых времён. Он закопал вино в снег на три месяца, а затем выкопал. Достав три медные монеты, он замыслил поворожить и узнать, где нынче находится Чжан Фан, чтобы отправить вино с людьми, ведающими закупками. Пусть он и не знал, помнит ли тот его, своего старого друга, но сам он постоянно думал о Чжан Фане и всё ещё помнил то слюноотделительное выражение лица, с которым тот вспоминал куньлуньское вино небожителей.
На сей раз при гадании Вэньжэнь Си почувствовал в сердце тревогу, а пальцы, сжимавшие монеты, неожиданно задрожали. Когда он бросал монетки в последний раз, одна из них прямо посредине раскололась надвое, и сердце Вэньжэня Си мгновенно оледенело наполовину.
Достав пятьдесят счётных палочек, Вэньжэнь Си заставил себя успокоиться и снова приступил к гаданию, вопрошая о благополучии или беде. Результат не преподнес сюрпризов — толкование гексаграммы предвещало лишь тупик смерти.
Он предельно хладнокровно, по крайней мере внешне предельно хладнокровно, убрал и сложил счётные палочки, взял чашу чистейшей небесной воды, налив её в белую нефритово-мраморную плошку, приготовил сосуд с кровью собственного сердца и извлек старые одежды со следами крови, оставшимися с тех пор, как в юности он обрабатывал раны Чжан Фана.
На мгновение Вэньжэнь Си показалось, что он невероятно, непостижимо хладнокровен — и в то же время невероятно безумен. В миру ходили легенды о бессмертных в Куньлуньском божественном дворце; по правде говоря, бо́льшая часть этого дворца и впрямь некогда была обителью небожителей, а в записях секты действительно значились предания о вознесении учеников. Однако со времён предков, когда ученик нарушил волю небес и преподнёс парчовые мешочки в помощь императору, обитель постепенно приходила в упадок. К его поколению она ничем не отличалась от обычных сект цзянху, и ради применения чудесных искусств и способностей, которые прежние поколения вершили играючи, ему приходилось платить немалую цену.
Интересно, скольких лет жизни лишит меня это на сей раз? — подумав так про себя, Вэньжэнь Си отрезал испачканный кровью лоскут старой одежды, осторожно выдержал его в вине в течение трёх четвертей часа, после чего вытащил, влил вино в воду, добавил туда же кровь своего сердца и отвесил три почтительных поклона с тремя молитвами. Спустя мгновение по окрашенной в алый цвет воде побежали рябью волны, постепенно являя картину лунной ночи.
Лунное сияние было тоскливым и туманным; полная луна, сулящая воссоединение, была затянута пеленой тумана, и от одного лишь взгляда сквозь водную гладь веяло беспричинным холодом, пробирающим до костей.
Чжан Фан возмужал куда сильнее со времени их прежнего расставания; на его лице залегли следы суровой отважности и невзгод, а фигура утратила юношескую хрупкость, став куда более крепкой. Судя по всему, технике, которой я его обучил, он по большей части усердно следовал. Подумав об этом, Вэньжэнь Си почувствовал лёгкую радость.
Вокруг него толпилась ватага парней, чьи лица выражали безмятежную расслабленность и радостное оживление.
Наперерез им шла какая-то старуха. Ее спина сильно согнулась, словно на ней лежал тяжелый узел, либо ее прибивало к земле огромным камнем. В руке она держала большую корзину, наглухо укрытую толстой хлопчатобумажной тканью.
— Бабуля, что у тебя там? — поинтересовался один из помощников, только что вернувшийся из дальнего похода с грузом и теперь проявлявший любопытство ко всему на свете.
— Жареные каштаны в сахаре, — на морщинистом лице старухи появилась улыбка. — Душистые, горячие жареные каштаны.
Голос ее звучал хрипло и надрывно, отчего становилось не по себе — вернее, заставить пожилую женщину в такой день в одиночку добывать себе пропитание само по себе было делом жалостным.
— Мы возьмем пять цзиней, каждый по цзиню, — произнес Чжан Фан, странно улыбнувшись. — Возвращаясь в этот раз, я навещу одного друга и прихвачу ему каштанов. Боюсь, он отродду ничего подобного не видал.
Младший помощник принял из рук старухи дымящиеся каштаны, принялся раздавать их остальным и с усмешкой спросил: — Что за друг такой, почему мы никогда о нем не слыхали?
— Старый друг, с которым давно не виделись. Еду к нему, да только не знаю, застану ли живым, — Чжан Фан очистил каштан от скорлупы и бросил в рот. Он тоже помнит меня как друга, — подумалось Вэньжэню Си, и его продрогшее до самых глубин сердце стало постепенно оттаивать.
— Все те странные вещицы, что ты тащишь с собой всю дорогу, небось, тоже для друга припас! Спорим, это твоя сердечная зазноба! — подшутил другой помощник.
Чжан Фан не ответил. Точнее говоря, он уже не мог ответить: он завалился набок, и стоило ему упасть, как тело свело судорогой, изо рта пошла белая пена, а затем пена окрасилась в красный, превратившись в кровь.
Вэньжэнь Си судорожно вцепился пальцами в край стола. Ему страстно хотелось отвернуться, но он заставил себя широко распахнуть глаза и впечатать всё случившееся со старухой в свою память.
Старуха улыбнулась. Её испещрённое морщинами лицо при лунном свете казалось зловещим и искривлённым — по крайней мере, в глазах Вэньжэня Си и Чжан Фана эта физиономия вызывала отвращение, словно у злобного демона.
Чжан Фан попытался броситься вперёд, чтобы вцепиться ей в горло, но сил хватило лишь на то, чтобы рухнуть к её ногам.
Его лицо оказалось прямо напротив подола старухиной юбки: из-под серой материи виднелась пара ярко-алых вышитых туфелек — точно такие, какие обычно носят барышни из благородных семей. Эти кричащие туфельки на фоне серой юбки выглядели донельзя жутко и неуместно.
Единственным отличием было то, что на этой паре туфелек у старухи вместо привычных уточек-мандаринок были вышиты совы. Глаза совы силели зеленью, впору было принять заваруху за наваждение — казалось, будто сова живая, и эта пара зелёных, подобных блуждающим огням глаз упорно впивается в тебя с насмешливым и жалостливым выражением.
— Молодчик, а не стыдно тебе пялиться куда не следует? Нашёл на что глазеть — на девичьи ноги, — хихикнула старуха, и в её манерах промелькнуло нечто кокетливое, свойственное молоденьким девушкам.
Чжан Фан хриплым голосом выдавил: — Какая между нами вражда?
Старуха улыбнулась: — Глупый мальчишка, мы с вами даже не встречались ни разу, откуда же взяться вражде?
Чжан Фан стиснул зубы и спросил вновь: — Тогда зачто ты вредишь нам?
Старуха ответила бесстрастно: — Ни за что. Просто мне захотелось убивать.
Она запрокинула голову, глядя на тоскливую, туманную полную луну, и медленно продолжила: — Каждой раз, когда луна полна, мне хочется убивать!
Чжан Фан смотрел на неё, готовый вцепиться зубами ей в горло и растерзать заживо, но сил у него уже не осталось.
Старуха внезапно исчезла — так же внезапно и бесследно растворилась в тумане, как и появилась.
Луна стала еще тоскливее.
Стиснув зубы и глядя, как Чжан Фан в воде испускает последний вздох, Вэньжэнь Си почувствовал во рту нестерпимый соленый привкус крови, его вырвало алой жидкостью. Кашлянув пару раз и приведя всё в порядок, он ощутил, как перед глазами всё застилает непроглядная тьма, а руки и ноги отказываются служить. Без всякого зеркала он понимал, что лицо его сейчас смертельно бледно, точно у призрака.
Сделав шаг с намерением вернуться в спальню, он едва успел двинуться, как в голове кольнуло иглой, мир погрузился во мрак, и он потерял сознание.
Когда Вэньжэнь Си пришёл в себя, стоял белый день. Слуги не смели беспокоить его без приказа, так что он и сам не знал, проспал ли он сутки или целый месяц.
Поднявшись на ноги, он почувствовал, что в шагах всё ещё сквозит слабость, однако ничего опасного не было.
Вернувшись в купальню, чтобы слегка освежиться, Вэньжэнь Си распустил венец и замер: длинные, доходившие до пояса волосы больше не были черны как смоль — они утратили блеск и побелели, как у старика.
Хоть это и стало неожиданностью, в душе он был к чему-то подобному готов.
Приведя себя в порядок, Вэньжэнь Си взглянул на небо: в ближайшие дни снегопада не предвиделось, погода стояла самая подходящая для спуска с горы.
Созвав всех немых слуг и выдав каждому по двести лянов серебра, Вэньжэнь Си полностью распустил их.
Сидя во дворце и наблюдая, как последний слуга покидает обитель и уходит вниз, он зарыл предназначавшееся Чжану Фану вино глубоко под персиковым деревом, решив про себя, что больше в жизни не станет варить вино.
Войдя в родовую усыпальницу, он воскурил три благовонные палочки и низко поклонился.
— Никудышный ученик Вэньжэнь Си нарушает правила и спускается с горы, чтобы отныне никогда не возвращаться. Сета взрастила меня, но я обязан отомстить за старого друга, да простят они меня за грех.
Собрав дорожный скарб, он собственными руками затворил двери дворца, активировал восьми триграмм лабиринт скрытых троп у входа, и с той минуты Вэньжэню Си было заказано возвращение на гору.
Повернувшись спиной к вершине, он зашагал вниз и больше не оглядывался — Вэньжэнь Си боялся, что стоить ему оглянуться, как он тут же передумает.
http://bllate.org/book/32211/3930078
Готово:
