Беседка возвышалась над источником, со всех сторон её овевал прохладный ветерок, напоенный ароматом распустившихся на десять ли лотосов. Мириады огоньков от красных шёлковых фонарей трепетали и отражались в воде, освещая дорогу так ярко, что было светло, как днем. Внутренний евнух указал рукой:
— Вот здесь.
Лэ Юнь оставалось лишь сделать шаг вперёд и замереть в поклоне за двумя складными ширмами:
— Ваша покорная слуга Лэ Юнь приветствует Ваше Величество! Да здравствует император, десяти тысячелетиям нет конца!
Наконец изнутри донёсся голос:
— Цяньлань, подойди ближе.
Едва слова затихли, две искусно украшенные жемчугом и серебряной фольгой ширмы бесшумно раздвинулись. Вглядываясь в едва различимый силуэт за девятислойными жемчужными занавесями и шёлковыми пологами, она оцепенела, пока придворные слуги и евнухи поддерживали её под руки и вели прямо к императору.
Серебряные створки ширмы сомкнулись, слуги и евнухи испарились. Едва Лэ Юнь попыталась опуститься на колени, как чья-то сильная рука обхватила её за талию и резко притянула к себе.
В ту самую ночь Су Вань, только-только взошедшая на престол императрица, выбрала её для императорского ложа — прямо там, под яркой луной и над чистым родником, между небом и землёй.
Сначала она вовсе не желала подчиняться. Всё-таки она была честной девушкой, как же она могла отдать своё тело женщине-императрице?
Если бы подобное выплыло наружу, от стыда негде было бы спрятаться, люди за спиной прохода бы не дали.
Однако императрица лишь прижала её к кушетке, инкрустированной семью драгоценностями, и пообещала пожаловать все одиннадцать усадеб, что стояли рядом с храмом Гуандэ. Услышав это, Лэ Юнь замерла от неожиданности, и в этот самый миг императрица сорвала с неё всю одежду.
Каждый раз, вспоминая об этом позже, Лэ Юнь испытывала чувство глубокого самоунижения: за одиннадцать домов у храма Гуандэ она продала свою девичью честь и легла с императрицей на драконье ложе.
Но стоило признать: нравилось ей это или нет, а от взлёта на императорское ложе она извлекла немалую выгоду.
С тех пор императрица сначала повысила её в должности на три ступени, в один миг возведя в ранг цензора-инспектора палаты правого цензората пятого высшего ранга, затем без понижения перевела в Министерство наказаний, а спустя год пожаловала титул дворцового советника и поручила руководство Секретариатом. В итоге она сравнялась по должности с главой исполнительного ведомства и начальником канцелярии, заняв пост канцлера.
Меньше чем за год из скромного младшего цензора седьмого низшего ранга она взлетела до канцлера третьего высшего ранга, вызвав невероятный переполох при дворе и среди простого народа. И неудивительно: двум другим канцлерам было шестьдесят пять и шестьдесят девять лет, любой из них годился ей в дедушки.
Она также получила в дар от императрицы одиннадцать особняков и двадцать слуг, вознесясь к небесам, словно обретший Дао бессмертный. Поэтому даже облачённая в одеяния с вышитыми фиолетовыми питонами и стоящая в тронном зале Чунгун, Лэ Юнь всё ещё до конца не понимала, что происходит.
Но за императорскую милость приходилось платить службой — точно так же, как императрице сначала потребовалось раскошелиться, чтобы овладеть ею. В то время императорское кресло ещё шаталось, и правительница как раз нуждалась в верных людях. Лэ Юнь рассудила так: раз уж её репутация взлетела до небес и она успела в пух и прах перессориться со всем двором, не лучше ли прижаться покрепче к такому великому дереву, в тени которого так сладко прохлаждаться.
Так она превратилась в главную ручную собачку Его Величества.
Вот только за спиной у большого дерева нужно было следить за его настроением, а уж прислуживать в роли верного пса — тем более ловить малейший взгляд хозяина. Поначалу, пусть и поступая не слишком по-доброму, императрица вела себя вполне учтиво; считая их повязанными одной веревкой, она всякий раз заступалась за Лэ Юнь, когда ту подвергали импичменту.
В те дни Лэ Юнь думала, что её единственной опорой на всю жизнь останется своенравная императрица: будет милость — хорошо, падёт в немилость — стерпит. Если же настанет день, когда императрице надоест её увядающая красота и она пинком укажет ей на дверь, та спокойно соберёт золото, серебро и пожитки, тактично подаст в отставку и уедет доживать век в тишине и покое. Она обдумывала этот план уже несколько лет, всё было продумано до мелочей, но кто бы мог подумать, что всё разрушит появление Лю Чунхуэя.
Лю Чунхуэй...
Лэ Юнь считала, что этот человек — абсолютная дрянь: при прекрасной внешности он обладал на редкость изворотливым и ядовитым умом.
Случилось это примерно три года назад. Императрица постепенно укрепилась на троне, и её прежняя страсть к Лэ Юнь заметно остыла. Позже до слухов дошло, что ради спокойствия династии и продолжения царского рода она отобрала третьего молодого господина из семьи Цин, главы Министерства ритуалов, и ввела его во дворец на должность дворцового чтеца. Впрочем, чтец — это лишь благовидный предлог: с давних времён, стоило на престол взойти женщине-императору, во дворец неизменно отбирали знатных юношей для ухода и продолжения драгоценной линии правителей.
Предки министра ритуалов не имели знатных титулов, он сам честно сдал государственные экзамены, а в личных связях отличался безупречной чистотой, поэтому императрица доверяла ему больше всего. Стоило этому чтецу Цю переступить порог дворца, как ночные визиты Лэ Юнь к императрице резко сократились. Даже дежурившие у павильзона Ифэн евнухи при встрече с ней сочувственно тянули:
— Мы, рабы, давненько уже не видели госпожу Лэ.
Лэ Юнь смутно чувствовала, что дни её сочтены.
Ну и пусть сочтены. Тогда ей едва перевалило за двадцать, впереди была вся жизнь, полная возможностей, о коих иные не смели и мечтать за несколько перерождений. Разве пропадешь вдали от императрицы?
Взгляд императора: это история о том, как ради прочного удержания власти правительница без колебаний пожертвовала собой, взрастив доверенное лицо, а затем собственными руками превратила его в могущественного сановника. Испугавшись влияния собственного протеже, она вновь пошла на жертвы, чтобы сбросить зарвавшегося чиновника с высоты.
Глава 3. Слуга не уйдет
В одну из ночей Лэ Юнь напрямую завела об этом разговор с императрицей, прося отправить её служить в провинцию или снять с неё важные государственные посты, оставив лишь пышный, но пустой титул для отдыха при дворе.
Кто бы мог подумать, что императрица, всегда во всём потакавшая ей в постели, на сей раз пришла в ярость. Она скинула Лэ Юнь с драконьего ложа, тут же рывком втащила обратно, а затем сама в ночном белье сползла на пол, показывая окровавленные и посиневшие колени.
Лэ Юнь ничего не понимала, а императрица смотрела на неё с горьким раскаянием и болью:
— Это я потеряла голову от страха. Стоило услышать, что ты собралась уйти, как рассудок покинул меня.
Лэ Юнь же ошеломленно произнесла:
— Разве Ваше Величество хочет, чтобы я осталась?
Императрица тихо спросила:
— А Лэ, ты действительно хочешь уйти?
Лэ Юнь лишилась дар речи. Вспомнив, как трудно и одиноко приходилось императрице в самом начале правления, она почувствовала себя последней негодяйкой и тут же покаялась:
— Ваша покорная слуга никуда не уйдет.
Губы императрицы тронула легкая улыбка:
— Ты сама только что сказала, что не уйдешь.
Возможно, из-за царившего вокруг ночного мрака Лэ Юнь вечно казалось, что в этой улыбке сквозит ледяной холод озерной воды.
С тех пор отношение императрицы к ней оставалось прежним. Проснувшись поутру перед выходом к министрам, она порой ласково касалась её щеки и говорила:
— Я вернусь и мы пообедаем вместе.
Лэ Юнь с улыбкой соглашалась, а затем провожала взглядом удаляющуюся императрицу.
Выходило вовсе не то, что ей самой не хотелось уходить, — просто императрица категорически отказывалась её отпускать.
После восшествия на престол императрица тяжело переживала опустошение государственной казны и издала указ провести строгую ревизию недостач, разыскать проворовавшихся чиновников и в назначенный срок заставить их всё вернуть в закрома под угрозой суровой кары. Но забрать деньги легко, а вот заставить вернуть их обратно — задача куда более трудная.
Самым крепким орешком во всей этой истории оказался маркиз Сюаньу по имени Линь Е.
Этот человек приходился сыном великой принцессе Иго — тётке императрицы. Его отец Линь Цюэ в битве у Юйцунлина совершил великий подвиг, спасши императора из смертельной ловушки, и за военные заслуги был удостоен руки пользовавшейся всеобщей добродетелью великой принцессы Иго. То был поистине прекрасный союз. К сожалению, счастье длилось недолго: после скоропостижной кончины великой принцессы Линь Цюэ так тяжело переживал утрату и чувствовал себя столь уязвимым перед лицом дворцовых интриг, что слёзно умолил прежнего императора передать титул маркиза его малолетному сыну, а сам удалился от мира в даосский монастырь Сюаньцзигуань на окраине столицы.
http://bllate.org/book/32068/3915090
Готово:
