В ушах у него зазвенело, и он мгновенно провалился в темноту.
Глава 4. Чжан Сань и Ли Сы
Ли Сы совершенно не помнил ничего из того, что происходило с ним до пяти лет.
Он часто слышал от бабушки, что тогда он не плакал и не капризничал, умел говорить и улыбаться, был смышленым и милым ребенком, которого все любили.
В тот год, когда ему исполнилось пять, из дальних мест вернулся молодой человек с густой бородой и, едва переступив порог, рухнул на колени перед бабушкой, со слезами называя ее матушкой. Ли Сы бросился вперед, вцепился в его ногу и принялся вовсю звать отцом.
Он думал, что это его отец, которого он никогда раньше не видел. Позже, видя, как бабушка и мать плачут день и ночь, он понял, что это его второй дядя, а родной отец уже погиб. Вскоре после этого мать, рыдавшая дни напролет, тоже тяжело заболела и умерла.
В день ее похорон он стоял на коленях на земле и смотрел, как скромный гроб, в котором лежало тело матери вместе с одеждой и головным убором отца, опускают в могилу. В тот момент ему показалось, будто невидимый гроб накрыл и его самого.
С тех пор все вещи в этом мире словно отделились от него толстой доской: они стали неясными и туманными, он ничего толком не слышал и не мог разглядеть. Маленький мальчик, запертый в одиночестве в тесном гробу, не мог выбраться наружу, а окружающие не могли до него достучаться.
Он был замкнутым и заторможенным, человеческой речи не понимал, к тому же рос худым и слабым, поэтому старшие дети из лагеря то и дело принимались его дразнить и обижать. Грубые шутки и брань он пропускал мимо ушей; толчки и тумаки сносил молча, даже не пытаясь дать отпор.
Когда об этом узнал второй дядя, он оттащил всю эту компанию в сторону и от души поколотил, после чего Ли Сы на какое-то время зажил спокойно. Но прошло совсем немного времени, как второго дядиного отряда отправили в Хэдун на борьбу с бандитами. Затаившие злобу старшие дети какое-то время принюхивались и выжидали, а спустя год или два, не дождавшись никаких вестей о том, что второй дядя вернулся живым, снова принялись его травить.
Однажды, вернувшись домой избитым и сплошь покрытым синяками, он попался на глаза бабушке. Та, увидев его в столь жалком виде, схватила скалку и отправилась разбираться. У большинства тех забияк отцы тоже погибли в битвах, а матери отсутствовали; некому было их воспитывать, и они без страха высмеяли даже бабушку. Вернувшись домой с заплаканными докрасна глазами, она всю ночь прижимала его к себе и тихонько плакала.
Плач бабушки едва слышно доносился сквозь щели в крышке его гроба. Он услышал его.
Тогда ему было восемь лет. Он начал целыми днями сидеть у забора на плацу, наблюдая сквозь щели, как различные наставники обучают воинов боевым искусствам. Вернувшись домой, он изо всех сил поднимал дровяной нож и принимался подражать их движениям. Одно рубящее движение он повторял с утра до вечера по сто, по тысяче раз. Какой-нибудь кулачный комплекс он выписывал криво и косо, но тоже делал его сотни и тысячи раз.
Шрамы от побоев на его теле меньше не становились, по ночам стойка на низких ногахдавалась с трудом, и он то и дело валился на землю.
После бесчисленных бессонных ночей и дней настал наконец миг, когда он прижал к земле зачинщика всей этой ватаги и принялся наносить детские кулаки один за другим. Сколько бы его ни оттаскивали, сколько бы ни били, даже когда всё его собственное лицо залило кровью, он не останавливался.
С тех пор, стоило ему появиться в военном лагере, как все те заносчивые дети разбегались далеко в стороны. Поскольку он не понимал мольбы о пощаде и не умел читать выражение чужих лиц, любого, кто обижал его или других, он встречал непрекращающимися побоями — и не прекращал колотить, пока тот не оказывался весь в крови.
В тринадцать лет вернулся бородатый второй дядя, принеся с собой небольшие военные заслуги и скудную награду. Но главное — он забрал его с бабушкой из нищего, полуразрушенного лагеря низших войск и перевел в более благополучный лагерь Четырех Высших Армий. В Четырех Высших Армиях царили куда более строгие приказы, а порядок в лагере был намного лучше. Ему больше не нужно было драться с хулиганами, зато появилась возможность выйти на плац и заняться воинскими искусствами.
(Примечание: Четыре Высшие Армии — четыре самые боеспособные элитные части столичной гвардии государства Сяо: Пэнжи, Тяньу, Шэньвэй и Лунвэй, собирательно именуемые Четыре Высшие Армии).
В четырнадцать лет второй дядя приписал ему лишние годы, чтобы пристроить вместо покойного отца: ему сделали на лице военную татуировку, и он стал кавалеристом Армии стражи дракона. Луки, арбалеты, мечи и копья — не было такого оружия, которым бы он не владел в совершенстве.
В семнадцать лет за выдающиеся успехи в стрельбе он был назначен самым молодым конным инструктором по стрельбе из лука во всей армии.
Однако применить свое боевое мастерство ему так и не довелось: когда второй дядя оформлял перевод, он потратил все сбережения, обратившись за помощью к нужным людям, и тщательно отобрал Армию стражи дракона, которая из года в год охраняла Цзинши. Поэтому Ли Сы мог лишь тренироваться на плацу, а выезды из города для участия в полевых сражениях во время смотров войск казались ему величайшим походом.
В девятнадцать лет Государь издал секретный указ: срочно требовались отважные воины со стихией огня. Командование выбрало его по армейским спискам. С тех пор он впервые покинул Цзинши, перевалил через горы и преодолел тысячу ли пути...
И наконец, в каком-то полуразрушенном Земляной крепости высокий обнаженный мужчина ударом груди впечатал его в землю.
В ушах у него зазвенело!
Среди кромешной тьмы он услышал звук раскалывающейся в щепки крышки гроба.
—
Его привели в чувство.
Стоило ему очнуться, как в памяти вихрем пронеслись и колыбельная, которую тихо напевала мать, и спина второго дяди, заслонявшего его от злых детей, и полные тревожной боли слезы бабушки, и поверженные им хулиганы со Чжуан Маном, и бушующие до небес языки багрового пламени, и катящиеся вниз огромные валуны — всё пронеслось перед глазами словно в калейдоскопе!
Беззаботное раннее детство, отчаяние отрочества, гнев юности, жестокая боль взросления, горечь утраты близких, радости и печали человеческой жизни, встречи и расставания — всё это нахлынуло огромной волной и с головой накрыло его!
Он наконец разглядел испачканное кровью, мертвенно-бледное и изможденное лицо второго дяди и расслышал его слабый, усталый вздох.
— Зачем мы... такие люди, словно букашки... живем на свете всю жизнь...
Второй дядя умер. Защищавший его грудью, учивший воинскому ремеслу, спасавший от бед, угощавший сладкими фруктами и заменивший ему и отца, и мать второй дядя — умер. Точно так же, как его родители, так же ничтожно и преждевременно погибнув, подобно муравьям.
Его тело задрожало, а слезы хлынули из глаз неудержимым потоком.
—
Среди темноты вдруг раздался нетерпеливый голос:
— Эй, парень! Чего ты ревешь как белуга? Конца и края нет, что ли?
Ли Сы с трудом открыл глаза и огляделся. Оказалось, что он находится в небольшой пещере, похожей на погреб. При мерцающем свете лампы он сидел в углу, туго стянутый по рукам и ногам пеньковой веревкой.
В центре пещеры стояла деревянная бадья. Среди поднимавшегося от воды горячего пара какой-то мужчина черпал воду деревянным ковшом и оттирал грязь с волос.
Услышав шорох от того, что Ли Сы приподнялся, мужчина отложил ковш и поднял голову. Из клубящегося тумана на него глянули пронзительные, яркие глаза.
Ему было около двадцати с небольшим лет, черты лица мужественные и резкие, взгляд пронзительный; пара бровей вразлет взмывала к растрепанным длинным волосам. Его кожа цвета пшеничного загара блестела от капель воды, напоминая золотящееся после осеннего дождя пшеничное поле.
Ли Сы ошеломленно уставился на него — ему еще никогда не доводилось встречать столь ослепительного, подобного солнцу человека.
Мужчина нахмурился, лицо его приняло свирепое выражение, и все очарование солнечного пшеничного поля вмиг рассеялось! Он выругался с сильным хэдунским акцентом:
— Хнычет и воет уже целую палочку благовоний! Пасть закрой, а не то как дам в морду — всмятку разнесу!
Ли Сы только теперь заметил, что его лицо залито слезами, и растерянно опустил голову, отирая щеки о ворох одежды.
Увидев, что тот наконец умолк, мужчина отвернулся, с раздражением еще пару раз взъерошил мокрые волосы и отбросил ковш в сторону. По комнате разнесся громкий плеск перелившейся воды: мужчина одним движением выпрыгнул из бадьи, сорвал с каменного ложа какую-то рваную тряпичную ленту, бегло отер капли воды на теле, подвязал ее на поясе и босой направился к Ли Сы.
Заметив, как к нему приближаются мощные рельефные мускулы на груди, Ли Сы вдруг вспомнил, что это тот самый свирепый разбойник, который вырубил его ранее, густо покраснел и испуганно подался назад.
— Чего это ты смущаешься? — насмешливо выругался тот. — У меня есть то, чего у тебя нет?
Он сделал вид, что хочет расстегнуть ворот одежды Ли Сы, и тот поспешно отшатнулся в сторону. Мужчина весело хмыкнул, его влажная горячая рука тут же ухватила Ли Сы за подбородок и, словно похититель девиц, грубо повернула его лицо к себе.
— Мордашка нежная, а ростом вышел. Сколько тебе лет, с чего это ты вымахал такой высокий?
Ли Сы приоткрыл рот. Хотя соображать он стал лучше прежнего, привычки много говорить у него по-прежнему не было, и лишь спустя долгое время он выдавил:
— Девятнадцать.
— Тебе уже девятнадцать, а до сих пор рожа сопливого мальчишки! — усмехнулся мужчина, потерев пальцем покрытый легким пушком подбородок Ли Сы. — Я уж думал, у тебя и борода не растет.
Ли Сы с отвращением отвернулся, изо всех сил стараясь убрать его пальцы, но тот держал мертвой хваткой.
Тогда мужчина снова повернул его лицо вбок, разглядывая выбитую чуть ниже левого уха строчку темных знаков, и прочел:
— Лун... Что это за иероглиф? В каком ты полку служишь?
Ли Сы сжал губы и молчал. Мужчина весело хмыкнул, откинул влажные пряди волос и повернулся к нему правой щекой:
— У меня их целых два.
Чуть ниже его правой скулы красовалось куда более заметное, чем у Ли Сы, клеймо: Чжэньу. Затем он перевернул тыльную сторону левой руки и показал Ли Сы: возле большого пальца значилось: Шэнцзе.
В государстве Сяо больше ценили ученых, чем военных, статус людей в погонах был низким, обращение — отвратительным, а дезертиров — хоть отбавляй. Чтобы солдаты не сбегали, двор принудительно выжигал на их лицах, руках и других заметных частях тела название воинской части; в народе их пренебрежительно звали ворами-каторжниками. Насколько знал Ли Сы, его собственный полк Лунвэй относился к кавалерии, а чжэньуский со щеки мужчины — к пехоте; оба эти наименования были самыми обычными.
Но клеймо Шэнцзе на тыльной стороне ладони мужчины было совершенно особенным.
Ли Сы слышал от второго дяди: это была вновь сформированная армия, элитный отряд, собранный бежавшим на юг великим наставником Туном.
Три месяца назад государство Сяо распространило слухи о вторжении на юг. Великий наставник Тун, главнокомандующий Армии Сяо, получил приказ оборонять Куйюань и заключить мир с государством Сяо. Государь назначил его умиротворителем в провинциях Хэбэй и Хэдун, даровав право распоряжаться общим числом в двести тысяч солдат столичной гвардии, расквартированных в тех краях. Он специально отобрал по всей столичной страже двадцатку тысяч храбрецов, создав из них новое соединение под названием армия Шэнцзе.
Однако войска Сяо шли буром, великий наставник Тун почуял неладное, переговоры сорвались, и, не приняв ни единого боя, он бросил город Куйюань и с армией Шэнцзе отступил на юг, в Цзинши. Сейчас эта отборная армия уже сопровождала бывшего Государя прочь из столицы, уходя еще дальше на юг.
И при этом воин из его подразделения оказался здесь в полном одиночестве. Ли Сы в изумлении поднял на мужчину взгляд, приоткрыл рот и нерешительно произнес:
— Ты... дезертир?
Мужчина резко отбросил его подбородок и отвесил несильную пощечину по лицу.
— Дезертир хренов! Старый вор Тун — вот настоящий дезертир! Этот старый хрыч выбрал меня в личную охрану, приказав прикрывать его бегство на юг, а я на полпути повернул назад! Если бы не упустил случая, непременно воткнул бы в эту собаку пару ножей!
Ли Сы был молод, кожа у него была нежной, и от пощечины на щеке тут же проступил красный след. Заметив это, мужчина нахмурился, большим пальцем потер покраснение, словно желая стереть его, и сам не заметил, как смягчил голос, поясняя:
— Армия Шэнцзе не вся ушла на юг, три тысячи человек остались в Куйюане. И если Куйюань держится до сих пор, то исключительно благодаря их насмерть стоящим людям. Не смешивай армию Шэнцзе с этим старым вором Туном — мы вовсе не трусы, которые удирают, поджав хвост.
Он снова похлопал Ли Сы по щеке и спросил:
— А ты? В каком таком драконьем полку? Чистая столичная речь, небось столичный гарнизон? Сопляк еще усы не отразил, какого черта тебя сюда занесло?
http://bllate.org/book/31984/3905459
Готово:
