Свежий ветер качал ивы при луне, вечерний цикада пел ленивую песню. Цзян Цюйянь в ученом халате стоял у ворот маленького двора семьи Чэнь. Он долго простоял на ветру, и его просторные рукава шумно хлопали.
Это был типичный крестьянский двор, но весьма зажиточный: главный дом соединялся с восточным и западным флигелями, насчитывая не меньше семи-восьми комнат, вокруг зернохранилища и загонов для скота простирался залитый закатным солнцем ток.
Там толпились люди, вокруг шести полных столов с угощениями крутились деревенские детишки, с вожделением глядя на мясные блюда, но старшие еще не подавали знаков, так что никто не смел первыми прикоснуться к палочкам.
— Уважаемый сосед из семьи Чэнь, ваша семья вот-вот вырастит настоящего господина сюцая!
— Точно! Сколько лет ждали, и с этим парнем Чэнь Яо заветное желание вас, стариков, наконец исполнилось...
Чэнь Яо стоял в толпе, на его лице застыла сдержанная, но никак не скрываемая торжествующая улыбка. Ему было семнадцать лет, черты лица правильные, но он легко поддавался эмоциям, а глаза его то и дело бегали, выдавая некоторую легкомысленность.
Взгляд Цзян Цюйяня скользнул по Чэнь Яо, на мгновение задержался на празднично украшенном восточном флигеле, а затем переметнулся на тихий и безмолвный западный. Восток встретил солнце дождь пролил на западе... На душе было не пойми как.
— Молодой господин Цзян пришел, прошу, скорее проходите, садитесь на почетное место!
Госпожа Чэнь Чжао, бабушка семьи Чэнь, вытолкнула внука Чэнь Яо вперед встречать гостя, боясь проявить неуважение: — Это же тот... как его, главный...
Чэнь Яо тут же подсказал: —аньшоу!
— Точно, точно! Память моя плоха, вечно забываю это слово.
Цзян Цюйянь покачал головой: — Не стоит, не стоит.
— В тот год мы с твоим двоюродным братом Чэнь Бином вместе сдавали начальные экзамены, и в уездных, и в управе он неизменно занимал первые места. Лишь я... случайно вытянул счастливый билет и выбился на первое место на экзамене в префектуре.
— Как раз настало время июльских экзаменов, стояла изнуряющая жара, а здоровье у него было слабое — учитель до сих пор вздыхает, что он не смог сдать три экзамена подряд.
Начальные экзамены делились на уездные, префектурные и окружные. Прошедшие первые два получали звание ученика, а сдавший все три — статус шэнъюаня, то есть сюцая. Тех, кто занял первые места на всех трех экзаменах, называли обладателями малого триплета.
Услышав это, госпожа Чэнь Чжао и Чэнь Яо переменились в лице. Госпожа Чэнь Чжао отмахнулась: — Хватит об этом, не судьба ему.
Госпожа Чэнь Чжао и остальные усадили Цзян Цюйяня за стол, а Чэнь Яо наказали расспросить гостя о том, как сдавать окружной экзамен и как в дальнейшем держать экзамен на цзюйжэня...
Чэнь Яо сейчас был учеником, и если через два месяца он успешно сдаст окружной экзамен, то сможет официально стать господином сюцаем.
Сегодняшний пир в семье Чэнь как раз и устраивался в честь успешной сдачи им первых двух экзаменов.
Здесь кипела бурная жизнь, гремел шум и веселье, а там, в угрюмой тишине, жгли холодную золу. Старший сын семьи Чэнь, Чэнь Чжун, сын госпожи Чэнь Чжао и отец того самого Чэнь Бина, о котором все тут говорили, — честный мужчина в грубых крестьянских одеждах — вышел из западной боковой комнаты к маленькой глиняной печке и стал поодиночке сжигать ритуальную бумагу.
Строчки чернил таяли в языках пламени, а в глазах Чэнь Чжуна стояли слезы.
Дым от костра долетел до шумного праздничного застолья.
— Что за запах? Что это тут жгут?
— Чэнь Чжун, ты с ума сошел? В такой прекрасный день ты здесь бумагу палишь, накликаешь беду! — выругалась госпожа Чэнь Чжао.
Стоявший рядом Чэнь Яо чуть подался назад и в тени скривил губы в улыбке.
Чэнь Чжун утер слезы с лица: — Чэнь Бин сказал, что больше не будет учиться, и попросил сжечь все его старые сочинения.
— Сжечь? — госпожа Чэнь Чжао опешила, но тут же махнула рукой, решив не придавать значения: — Сжег так сжег, раз и навсегда.
А вот стоявший рядом Чэнь Яо словно громом был поражен. Он с безумным видом бросился вперед и как раз успел увидеть, как последняя охапка почерневших листов погружается в бушующее пламя; взметнувшиеся языки огня осветили все вокруг так ярко, будто наступил день.
Все... Ничего не осталось.
Как гром среди ясного неба — Чэнь Яо остолбенел на месте.
Цзян Цюйянь подбежал следом, взглянул на открывшуюся картину и отвернулся, не в силах смотреть.
— ...Какая злая ирония судьбы!
— Все пропало? Всё сожгли? — Чэнь Яо в отчаянии принялся кочергой ворошить угли, с трудом вытащив лишь одну стопку, но от нее остались одни клочья, а по некогда черным чернилам бежали бесчисленные огненные искры.
Искры брызнули Чэнь Яо на руку, но он даже не почувствовал боли, словно рухнул в ледяную бездну.
— Мой двоюродный брат сказал, что больше никогда не возьмется за перо?
Чэнь Чжун вздохнул: — Такова его судьба. Он сказал, что больше не будет учиться, и велел мне сломать кисти, а все эти бедные ученические опусы предать огню.
Чэнь Яо выпалил: — Как же так можно!
— И слава богу! — госпожа Чэнь Чжао плюнула на землю. — Пусть сидит смирно и ждет, когда его заберут в зятья. Яо-эр, бабушкин золотой внук, сегодня твой счастливый день, забудь обо всем остальном! Пройдет еще пара месяцев, и ты станешь настоящим господином сюцаем!
Лицо Чэнь Яо побледнело, но отблески пламени падали на него так, что никто ничего не заметил; он судорожно сглатывал слюну, пока госпожа Чэнь Чжао тащила его за собой.
Пройдя несколько шагов, он оглянулся на пепелище.
Если бы кто-то сумел прочитать его взгляд — в нем читалась скорбь человека, потерявшего мать.
Цзян Цюйянь бросил взгляд на удаляющихся бабушку с внуком, перевел его на Чэнь Чжуна и отвесил поклон: — Дядя Чэнь, могу я навестить Чэнь Бина? Мы все-таки учились вместе...
Чэнь Чжун сквозь слезы кивнул.
Он провел Цзян Цюйяня в западный флигель. Чэнь Чжун от природы был человеком молчаливым, не умел плести языком и привык лишь упорно трудиться. С самого детства он не был любимчиком госпожи Чэнь Чжао — старуха благоволила младшему сыну, о чем знала вся округа в радиусе десяти ли.
У Чэнь Чжуна было отменное здоровье, он не только умел забивать свиней, но и мастерски кастрировать их, а еще отлично готовил крестьянскую еду. Именно он приносил в дом больше всего денег, вот только большую их часть приходилось отдавать госпоже Чэнь Чжао.
В том, что семья Чэнь сейчас жила в таком достатке, была немалая заслуга Чэнь Чжуна.
Много лет назад госпожа Чэнь Чжао не хотела женить его, но ему посчастливилось спасти скитавшуюся по миру девушку. Стоило той умыться, как открылось ее несравненная красота, и она родила ему необыкновенно одаренного сына. Беда лишь в том, что оба они отличались слабым здоровьем: жена ушла из жизни слишком рано, оставив сына Чэнь Бина, который обладал невероятным талантом к грамоте и чтению.
Все думали, что он с легкостью сдаст экзамены на высшие ученые степени, но хрупкое телосложение не выдержало тягот испытаний.
— В комнате слишком сыро, больному это вредно.
Войдя в комнату, Цзян Цюйянь почувствовал запах сырости, поморщился, взял у Чэнь Чжуна масляную лампу и осветил пространство перед собой, встретившись взглядом с парой глаз, подобных черному нефриту.
Тот сидел на краю кровати, все такой же болезненный и хрупкий; его изящное лицо казалось почти прозрачным, фигура — тонкой и невесомой, изгибающейся под ветром ив, истинный воплощенный образ изящной болезни.
Чэнь Бин был облачен в белые хлопчатобумажные одежды, отчего казался еще тоньше бумажного листа.
Мягкий свет ночной луны падал на него через окно.
Цзян Цюйянь на мгновение потерял дар речи, и в голове его вертелась лишь одна поэтическая строка — горная луна освещает белизну грушевых цветов.
— Кхе-кхе... — Чэнь Бин несколько раз кашлянул, прикрывая рот платком, и когда отнял его, на губах расцвели алые цветы сливы.
— Как же ты дошел до такого состояния? — Цзян Цюйянь торопливо поддержал его. — Вызывали лекаря?
Чэнь Чжун вытер слезы: — Лекарей перебывало немало, лекарства пьет беспрерывно.
Цзян Цюйянь опустил взгляд, погрузившись в тяжелое молчание.
— Брат Чэнь, я уже слышал о твоей беде, — отвел глаза Цзян Цюйянь. — Я знаю одного учителя и рассказал ему о тебе. Ты пришелся ему по душе, я показывал ему твои сочинения, и он лично сказал: в этой жизни он — не ограненный нефрит, требующий тонкой резьбы.
Говоря это, он украдкой косился на лицо Чэнь Бин. Сколько лет они учились вместе, и в его памяти эти глаза всегда были кроткими и даже немного робкими, но сейчас, прикованный к постели тяжелой болезнью, собеседник смотрел на него взглядом, какого Цзян Цюйянь еще никогда не видел.
Словно нефрит. Свет, таившийся на дне его глаз, был сиянием нефрита — не ослепительным блеском звезд, падающих в море, и не сиянием восходящего солнца, касающегося речных вод, а глубоким, затаенным свечением драгоценного камня.
Теплые лучи над ляньтяньскими полями: издалека дымка видна, а вблизи ничего нет.
Спокойствие, отрешенность и призрачность нефрита; казалось, эти глаза повидали на своем веку абсолютно всё, а может быть, были мертвы ко всему сущему, отделяя своего хозяина от бренного мира невидимой преградой.
— Позволь мне поговорить с учителем, он сможет помочь разобраться с семьей Цзян...
— Не нужно, — разомкнул губы человек на кровати. Его голос звучал едва слышно, словно тончайшая нить, но отчетливо донес эти три слова до ушей каждого присутствующего.
Не спеша, он продолжил: — Я дал согласие отправиться в семью Цзян.
Едва голос Чэнь Бина затих, как могучий, подобный богатырю Чэнь Чжун издал жалобный, полный скорби стон.
— Брат Чэнь...
— Излишне говорить!
Чэнь Бин тихо кашлянул, опуская ресницы, похожие на крылья ворона, и подумал про себя: только не мешай своему отцу наслаждаться счастливой жизнью.
Пока те двое застыли в ужасе, изо рта Чэнь Бина хлынула кровь. Чэнь Бин прикрыл глаза, сожалея, что это хилое тело совершенно не выдерживает давления сверхъестественных сил.
http://bllate.org/book/31967/3903556
Готово:
