Фарс на поминках
Мо Ди на мгновение ослепило, он с трудом устоял на ногах, закрыл глаза, чтобы успокоиться, а затем пошел на звук.
В кабинете Янь Шэнцзе была обустроена целая жилая зона — исключительно ради того, чтобы ему было удобно вздремнуть днем или поработать допоздна. Сейчас это некогда сияющее чистотой помещение превратилось в полнейший беспорядок: повсюду валялись батареи бутылок, причем все сплошь из дорогих сортов алкоголя. Мо Ди нахмурился: этот парень что, собрался утопиться в винной бочке? И без того желудок ни к черту, так он еще и строит из себя бога виноделия...
Осторожно лавируя между разбросанными по полу «минами», он дошел до большой, некогда мягкой и удобной кровати. Янь Шэнцзе лежал на ней, свернувшись калачиком и прижимая что-то к груди. Всего за несколько дней он невероятно осунулся: даже во сне его брови были судорожно сведены, меж ними залегли глубокие складки, а под глазами залегли жуткие темные круги. Лицо бледное, губы совершенно лишены красок — весь его вид напоминал брошенного ребенка, одинокого и беспомощного.
Как этот человек ухитрился довести себя до такого состояния? Мо Ди стоял у окна, молча глядя на донельзя встревоженно спящего мужчину. Лишь сейчас он заметил, что Янь Шэнцзе прижимает к груди фоторамку в черной рамке, с которой на него смотрел крупный снимок Цуй Цзыцю в форме следователя уголовного розыска.
— Цзы Цю... — вновь сорвался с губ тихий стон, и руки Янь Шэнцзе еще крепче обхватили рамку.
Самую ранимую струнку в сердце резануло по живому. Мо Ди невольно прижал руку к груди, пытаясь унять эту боль и пустоту, в носу защипало, а на дне горьких глаз выступила прозрачная влага. Янь Шэнцзе, ты ублюдок! Ты не имеешь права чахнуть до такого вида после того, как Цуй Цзыцю нашел свою гибель в огненной пучине! Ты не смеешь сожалеть лишь тогда, когда Цуй Цзыцю твердо решил порвать с тобой! Ты не должен понимать цену дорогам лишь потеряв их... Не смей... Твою мать, не смей вести себя так!
Как раз в тот момент, когда Мо Ди потерял контроль над эмоциями, тихий щелчок электронного замка на входной двери мгновенно вернул его в реальность. Привыкший сохранять самообладание в любых ситуациях, он тихонько отступил в туалет, располагавшийся в северной части комнаты отдыха.
Едва успев скрыться в тесном пространстве, он услышал голоса из спальни. Прислушавшись, Мо Ди отчетливо узнал Шэнь Сянъюэ.
— А-Цзе, ты не сомкнул глаз уже четыре дня и четыре ночи. Поминальная служба по брату Цзы Цю начнется после полудня, всё уже подготовлено идеально, ничего страшного, если ты не пойдешь. К тому же Цзы Цю — человек из убойного отдела, к тому же павший при исполнении, о нем и без нас кому позаботиться...
Шэнь Сянъюэ искренне переживал за Янь Шэнцзе, и на сердце у Мо Ди немного отлегло: даже если Цуй Цзыцю не станет, Янь Шэнцзе не останется в одиночестве.
— Вон, — спустя долгое время донесся низкий, хриплый голос Янь Шэнцзе. Настолько ледяной, что Мо Ди изумился: за три года он еще ни разу не видел, чтобы Янь Шэнцзе так разговаривал с Шэнь Сянъюэ.
— А-Цзе, неужели ради брата Цзы Цю стоит убиваться вот так? Разве душа Цзы Цю на небесах сможет обрести покой, видя это?! — голос Шэнь Сянъюэ повысился — судя по всему, отношение Янь Шэнцзе задело его за живое.
— Душа на небесах? Если у Цзы Цю действительно есть дух, почему он так долго не приходит ко мне?! А ты... как ты вообще посмел явиться на поминки Цзы Цю в таком виде? — Внутри комнаты отдыха Янь Шэнцзе сжимал в объятиях портрет Цуй Цзыцю, в упор глядя на Шэнь Сянъюэ своими налитыми кровью, полными безразличия глазами. Тот хоть и выбрал траурный черный цвет, но фасон и крой одежды казались совершенно неподобающими и несерьезными, отдавая легкой легкомысленностью.
Шэнь Сянъюэ беспечно пожал плечами:
— А-Цзе, это же публичное место, а я всё-таки звезда, мне никак нельзя выглядеть так, будто я сплошное уныние. К тому же брат Цзы Цю теперь павший герой, такую честь другие не заслужили бы и за восемь жизней. Мы должны радоваться за него!
— Разве это слова человека? — лицо Янь Шэнцзе мгновенно помрачнело, а в налитых кровью глазах вспыхнул яростный огонь. — Шэнь Сянъюэ, ты не достоин присутствовать на поминках Цзы Цю! А теперь живо убирайся отсюда!
Словно испугавшись вспышки гнева Янь Шэнцзе, тот некоторое время молчал, а затем пробормотал:
— Прости, я просто сказал правду...
— Не смей передо мной извиняться! Тот, перед кем ты виноват — это Цзы Цю, — пальцы Янь Шэнцзе нежно оглаживали фотографию в его руках. — Если бы не ты, Цзы Цю ни за что не сгорел бы в том пожаре... Почему ты тогда не вышел раньше, почему... Нет... Это всё моя вина, это я не успел вовремя удержать Цзы Цю... Моя вина, это я оттолкнул Цзы Цю... Будь я проклят, ублюдок несчастный...
— А-Цзе, — обеспокоенно окликнул его Шэнь Сянъюэ, видя, что Янь Шэнцзе близок к истерике.
— Проваливай, я не хочу тебя видеть, и Цзы Цю тоже не желает тебя видеть. И запомни: больше не смей появляться в моем кабинете, Цзы Цю это неприятно. — Янь Шэнцзе отверг его утешения.
— Почему? При жизни брата Цзы Цю мы могли быть так близки, теперь же, когда брата Цзы Цю не стало, почему мы наоборот не можем... — Шэнь Сянъюэ слегка взволновался.
— Шэнь Сянъюэ, ты всё не так понял, — голос Янь Шэнцзе оставался низким и хриплым, но звучал не терпящим возражений тоном. — Я никогда не любил тебя и не полюблю в будущем. Мы всего лишь обычные знакомые.
Шэнь Сянъюэ замер, с неверием глядя на мужчину, который прежде был с ним донельзя ласков и внимателен. Пусть они еще не дошли до поцелуев и постели, но вся та забота и трепет не были фальшивкой! Он рассчитывал, что со смертью Цуй Цзыцю всё пойдет по его сценарию, так почему же реальность так круто свернула в сторону?
— А-Цзе, ты ведь шутишь, да?
— По-твоему, мой тон похож на шутку? Шэнь Сянъюэ, я предельно серьезен. — Янь Шэнцзе с портретом в руках направился к выходу. — Ты уйдешь сам или мне позвать охрану, чтобы тебя вышвырнули?
Для крупной звезды вылет вон из офиса с помощью охраны выглядел бы слишком позорно, поэтому Шэнь Сянъюэ проявил благоразумие и удалился самостоятельно. Однако шаг его был тяжелым, а на смазливом лице залегла зловещая тень: Цуй Цзыцю, даже умерев, ты продолжаешь цепляться за А-Цзе? Тогда не вини меня за то, что я пойду до конца!
Дождавшись, пока снаружи воцарится абсолютная тишина, Мо Ди тихонько приоткрыл дверь. Глядя на пустую комнату отдыха, он на секунду полностью опустошился внутри. Шэнцзе не любит Шэнь Сянъюэ? Тогда к чему было так хорошо к нему относиться? А Шэнь Сянъюэ, который раньше всегда вился вокруг Цуй Цзыцю и ласково звал его братом, почему сейчас выглядел совершенно другим человеком? И выдал это про то, что раз Цзы Цю стал героем, все должны радоваться...
Приходилось признать: услышав из уст Янь Шэнцзе признание в том, что тот никогда не любил Шэнь Сянъюэ, в глубине души он испытал радость. Но стоило вспомнить ту странную атмосферу «любовного треугольника» длиной в три года, как на душе у Мо Ди снова становилось тошно.
Он устал. На этом их чувства с Янь Шэнцзе подходят к концу...
Мо Ди покачал головой, силясь выбросить из головы все эти тяжелые воспоминания. Сегодня во второй половине дня поминки Цуй Цзыцю, стоит ли идти? Пожалуй, стоит. Посмотреть на людское лицемерие и на финальное представление в исполнении Янь Шэнцзе. Хотя являться на собственные похороны — затея та еще... Но главное — это шанс улизнуть от послеобеденного урока по пластике, от одной мысли о котором бросало в холодный пот!
Сказано — сделано. Мо Ди уже собирался напрямую выйти в дверь, но секретарши в приемной как раз вернулись на свои места, и ему ничего не оставалось, как воспользоваться «личным лифтом» из кабинета генерального директора, прямо ведущим на подземную парковку. Заодно по пути он избавился от содранной со стола Янь Шэнцзе фотографии.
Траурная церемония прощания с выдающимся следователем Цуй Цзыцю проходила в похоронном бюро. К двум часам дня к зданию начали съезжаться полицейские машины. По правде говоря, Цуй Цзыцю отслужил в полиции всего пять лет — два года участковым и три в убойном отделе, — но знакомых руководителей и коллег у него набралось немало. Услышав, что он погиб в огне, спасая людей, многие начальники искренне сокрушались: такая прекрасная смена, и оборвалась так рано.
Весь траурный зал утопал в белых венках. Поскольку тело Цуй Цзыцю обгорело до неузнаваемости, сотрудники морга завернули его в бумагу телесного цвета, чтобы никого не пугать; лицо же показывать было нельзя, поэтому на почетном месте установили крупный портрет с живым, волевым выражением лица.
Когда Мо Ди в спешке сошел с автобуса, церемония прощания только-только началась. Заглянув в холл, он едва не уронил челюсть от изумления: Янь Шэнцзе стоял на месте родственников, принимая соболезнования от пришедших! Да быть не может! В качестве кого этот Янь Шэнцзе там стоит?!
Двое полицейских у входа, заметив странную реакцию Мо Ди, нахмурились и преградили ему путь:
— Ты кто такой? Зачем пришел?
— А... Я Мо Ди, пришел на поминки офицера Цуя. — Мо Ди узнал в них участковых из восточного округа, с которыми ему доводилось пересекаться по паре дел, однако сейчас был явно не лучший момент для ностальгии.
Услышав это, оба стража порядка холодно хмыкнули:
— Приперся на поминки в таком виде? Говори правду, иначе тебе не поздоровится!
Мо Ди на секунду онемел: одежда на нем и вправду была слишком повседневной — белый хлопковый лонгслив в сочетании с широкими черными спортивными штанами, вылитый юный парень на пике молодости и энергии. Впрочем, человеку, повидавшему на своем веку немало штормов, не составило труда быстро отыскать убедительное оправдание:
— Я не специально вырядился так. Просто в офисе вдруг услышал, что траурная церемония офицера Цуя назначена на сегодня, а после нее тело сразу повезут в крематорий. Вот я и примчался сломя голову, времени переодеться совсем не было.
— Погоди-ка... — один из полицейских, кажется, что-то припомнил. — Когда Цзы Цю лежал в больнице после ранения, этот парень вечно крутился там, всё организовывал.
— А? Вот как? Ну тогда проходи, — второй полицейский тоже махнул рукой.
Мо Ди шумно выдохнул. Войдя в траурный зал, он заметил, что сюда прибыли даже высшие чины городской полиции, и мысленно показал себе язык: ишь ты, с каких пор Цуй Цзыцю стал столь важной персоной? При жизни-то никто и не замечал!
Вскоре Мо Ди пристроился в хвост очереди и со странным чувством в груди стал медленно продвигаться вперед вместе со всеми, неотрывно глядя на убитого горем Янь Шэнцзе. Внутри зала тот казался еще более изможденным, чем в кабинете, его глаза заволокла неразделимая боль, и он механически кивал каждому, кто подходил выразить соболезнования.
Как раз когда подошла очередь Мо Ди, у входа в зал раздался оглушительный, пронзительный вопль:
— Ой, сынок мой Цзы Цю! Как же ты так внезапно ушел, мать ведь еще толком и не нагляделась на тебя!..
Услышав этот голос, Мо Ди почувствовал, как сердце пронзила острая боль, а лицо мгновенно побелело. Неужели эти люди заявились только сейчас? Неужели даже в этот момент они не оставили мысли что-то урвать?!
Окружающие невольно обернулись на истошный вопль: какая-то женщина средних лет вбежала внутрь, шатаясь от слез, и едва завидев прозрачный гроб в центре зала, с криком бросилась к нему, падая ничком:
— Цзы Цю, сыночек мой несчастный! Я растила тебя, вынашивала, почему же теперь мне, седой, приходится хоронить черноволосого! Как же ты ушел, на кого ты мать оставил?!
По содержанию этих причитаний собравшиеся наконец поняли, что перед ними биологическая мать Цзы Цю. Вот только странно: почему её не было видно в предыдущие дни?
Янь Шэнцзе, до этого механически принимавший поклоны, при виде этой женщины мгновенно помрачнел еще сильнее. Кто вообще их сюда позвал?! Разве они давным-давно не заявили, что судьба Цзы Цю, живого или мертвого, не имеет к ним никакого отношения?
Начальник уголовного розыска Хуан Дун поспешно выступил вперед:
— Тетя, а вы кем приходитесь?..
— Чего?! Я тут плачу изо всех сил, а ты не знаешь, кто я?! Из какого ты отдела? Какая должность? Кто у вас начальник? Я буду жаловаться! — женщина задрала подбородок, из её покрасневших глаз полыхал огонь ярости.
Хуан Дун подавился словами, вытаращил тигриные глаза, и лицо его пошло пятнами.
Начальник бюро общественной безопасности шагнул вперед, похлопал Хуан Дуна по плечу и мягко спросил:
— Вы мать Цзы Цю?
— Я только что назвала Цзы Цю сыном, а ты еще спрашиваешь! — женщина окинула взглядом его полицейские погоны и на мгновение замялась. — Вы начальник Цзы Цю?
— Можно и так сказать. — Начальник бюро Дун Кан повидал на своем веку немало штормов, а потому обладал железобетонными нервами и сумел кивнуть без тени смущения.
Женщина торопливо отерла напускные слезы и вцепилась мертвой хваткой в руку главного начальника:
— Начальничек! Я У Шань, мать Цзы Цю. У меня как раз есть к вам пара вопросов: мой сын стал героем, сколько ему положено компенсации? И кто отвечает за выдачу его оставшейся зарплаты?
— Ась? — Дун Кан поначалу думал, что У Шань просто убита горем, отчего потеряла рассудок и ведет себя неподобающе, но после таких слов до него наконец дошло, с какой целью явилась биологическая матери Цуй Цзыцю. Ему стало по-настоящему жаль Цзы Цю: такой замечательный парень — и угораздило же его родиться у такой матери, неудивительно, что он никогда не упоминал о своей семье.
— Говорите же! Куда пойдут компенсация за смерть Цуй Цзыцю и остаток его зарплаты? Он ведь умер 15-го числа этого месяца, верно? За этот месяц зарплату тоже должны выплатить полностью! Не думайте, что раз я женщина, меня можно провести: если мне недосчитаются хоть единой монетки, я этого так не оставлю! Я пойду жаловаться наверх, я предам всё огласке через прессу! Все вы тут только и умеете, что взятки брать... — У Шань вошла в раж, а заметив доброжелательное и мягкое выражение лица начальника Дун Кана, и вовсе потеряла всякие берега.
Окружающие полицейские кипели от праведного гнева, но поскольку сам начальник пока молчал, им оставалось лишь давить закипавшую внутри ярость. Как у столь выдающегося следователя, как Цуй Цзыцю, могла объявиться такая мать?
Янь Шэнцзе холодно выступил вперед, бросив недобрый взгляд:
— Начальник Дун, не обращайте на нее внимания.
— Это еще почему не обращать?! Ты кто такой вообще? Чего это ты затесался на месте родственников? Неужели тоже положил глаз на деньги Цзы Цю?! — У Шань уперла руки в боки, задрала подбородок, и её глаза наполнились злобой.
Не успел Янь Шэнцзе ответить, как снаружи траурного зала раздался еще один потрясающий небеса и землю вопль:
— Ой, Цзы Цю! Как же обидно ты погиб! Почему все трагедии этого мира валятся на голову именно мне, отцу...
Вслед за этим тенором в зал широкими шагами ворвался мужчина средних лет в серой куртке. Увидев заносчивую У Шань, он на секунду остолбенел, но тут же подошел к ней вплотную и гаркнул:
— Ты что здесь забыла?!
Прятавшийся в хвосте очереди Мо Ди с досадой прикрыл лицо рукой: семейному позору суждено выплеснуться наружу. Цуй Цзыцю, о Цуй Цзыцю, даже после смерти тебе не дают покоя! Посмотри, в какой балаган они превратили твои поминки, от твоего доброго имени не осталось и следа...
— Цуй Кайюань! Ты-то небось мечтал, чтобы я вообще не объявлялась! Ха, сын принадлежит мне, так что его компенсация и остатки зарплаты — разумеется, мои! — завидев мужчину, У Шань заговорила еще ядовитее.
Цуй Кайюань, то бишь давным-давно исчезнувший из жизни Цуй Цзыцю отец, не собирался сдавать позиции. Вытаращив глаза, он рявкнул:
— Сын не только твой! Его компенсация и накопления по праву принадлежат и мне тоже!
— Ой, не смеши! А кто в свое время даже на учебу денег не дал, заставив Цзы Цю горбатиться на подработках? Если бы не моя матушка, которая приютила и вырастила Цзы Цю, он бы сдох с голоду под забором! Разве смог бы он стать доблестным народным милиционером?! Разве стал бы героем?! — из её слов выходило, будто единственная ценность существования Цуй Цзыцю заключалась в том, чтобы умереть героем.
Сердце Мо Ди разрывалось от боли. И без того не питая иллюзий насчет этой парочки, он воочию убедился в их хладнокровии и бесчувственности, которые резали по живому, обнажая кровоточащие раны. Почему у других родители — это воплощение доброты и заботы, а ему досталось вот это? Говорят, даже свирепый тигр не едет своих детенышей, но эти...
Хорошо хоть Цзы Цю уже ничего не чувствует... — мелькнула в душе Янь Шэнцзе горькая мысль. Если бы Цзы Цю воочию лицезрел этот фарс, как же горько и больно ему было бы! От мысли о том, что тот самый дорогой его сердцу человек больше никогда не встанет и не озарит мир улыбкой, сияющей ярче осеннего солнца, тучи на его лице сделались еще свинцовее. Ледяным, лишенным тепла голосом он произнес:
— Вы оба закончили балаган? Это траурный зал Цзы Цю, а не место для ваших грязных склок!
— Ты еще что за хрен с бугра? Смеешь так с нами разговаривать?! — Цуй Кайюань дернул рукав куртки, выставил вперед кулак и принялся трясти им перед лицом Янь Шэнцзе. — Нарваться захотел? А ну-ка, отведай, каков кулак у твоего отца!
— Устраивать дебош при большом стечении народа? Вы хоть соображаете, кто вокруг вас стоит? — холодно бросил Янь Шэнцзе, не собираясь поддаваться на угрозы.
— Мой сын — герой! Если они посмеют тронуть меня хоть пальцем, я сяду бессрочно голодовать прямо здесь! Твою мать, сын погиб, и прийти забрать компенсацию — наше законное право! Хватит тут свои фокусы крутить! — Цуй Кайюань окончательно перешел на мат.
— Именно так! Мы — родители Цуй Цзыцю, мы родили и вырастили его, из нашей плоти и крови он соткан, так что всё, что он оставил, принадлежит нам по праву! — Сообразив, что посторонние могут оттяпать причитающиеся им деньги, У Шань окончательно сомкнула ряды с Цуй Кайюанем.
Прекратите уже тыкать всем в лицо тем, что вы родители Цуй Цзыцю! Вы — самые подлые, мерзкие и отвратительные родители на белом свете! Мо Ди больше не мог сдерживаться. Шагнув из толпы, он встал прямо перед ними. Его сверкающий взгляд впился в стоящую перед ним парочку:
— Да когда вы хоть раз в жизни относились к Цуй Цзыцю как к сыну?! Вы хоть знаете, когда он окончил среднюю школу, когда старшую, когда полицейское училище?! Вы в курсе, где он работал после выпуска? И сейчас, когда Цуй Цзыцю еще даже не предали земле, а он уже лежит здесь — вы устраиваете это непотребство! Вы вообще люди или кто?!
— Ты... ты... — оба на мгновение лишились дара речи.
Янь Шэнцзе с удивлением уставился на внезапно объявившегося молодого человека, и при встрече с его ясными глазами его источенное смертью Цзы Цю сердце вдруг ощутило крошечную капельцу тепла. Зачем он вышел вперед? Зачем заступился за Цзы Цю?
— Развелись — и ладно, бросили Цуй Цзыцю — и бог с вами. Но теперь, когда его не стало, вы приперлись сюда грызться из-за гробовых денег — неужели вы не боитесь, что он от злости встанет из гроба?! — холодно чеканил слова Мо Ди.
Услышав это, Цуй Кайюань и У Шань помимо воли покосились на прозрачный гроб, и по их спинам пробежал леденящий холодок — словно обгоревший до угольно-черноты Цуй Цзыцю и вправду мог сейчас подняться.
— Мы... я... он... — растеряв всю свою воинственную спесь, У Шань замялась, не зная, как оправдаться.
— Пройдемте со мной, — неожиданно произнес Янь Шэнцзе. Приблизившись к начальнику бюро Дун Кану, он тихо шепнул ему пару слов, и тот молча махнул рукой, подзывая Хуан Дуна. Отдав тому краткое распоряжение, Хуан Дун вернулся к церемонии, знаком призывая остальных продолжить прощание с усопшим.
http://bllate.org/book/31839/3888020
Готово:
