Словно издали и всё ближе доносились негромкие возгласы, шепот заклинаний, движение пальцев и начертание защитных знаков, монотонное чтение молитв — всё это тревожило чей-то сладкий сон. Три души и семь угасших духовных ощурков пробуждались один за другим. Чья-то рука схватила его, поднимая снизу вверх, вытягивая из непроглядной тьмы, где впереди мерцал яркий свет.
— Цяо Цинъяо!
Он всё еще помнил свое имя. Прежняя жизнь и прошлые дела стояли перед глазами во всех подробностях. Голоса звали его всё ближе, но имя внезапно изменилось.
— Мэнчжэнь? Цяо Мэнчжэнь!
Он открыл глаза. Куда ни кинь взгляд — везде царила белизна, цвет одновременно исцеления ран и проводов в последний путь. Мелькали белые халаты, капала жидкость из капельницы. Острая игла вонзалась в вену, а мягкие руки суетились рядом. После первоначального хаоса зрение постепенно прояснилось. Ближе всех находилась женщина средних лет, чьи глаза были полны слез:
— Мэнчжэнь, ты наконец-то очнулся!
Эту женщину Цяо Цинъяо никогда в жизни не видел. То же самое касалось и девушки с заплетенными косичками, что испуганно завизжала позади, и медицинского персонала. Санитар, относивший ночной горшок соседу по палате, замер на полуслове, сгорбившись. На его лице отразился испуг, от него разило резким запахом.
Все уставились на него.
Тело Цяо Цинъяо не могло пошевелиться, а язык не слушался, хотя он в любом случае не собирался ничего говорить. Он просто молча разглядывал происходящее. Вокруг царил шум, люди обнимались и плакали от радости — казалось, настал поистине чудесный момент.
И в то же время ночь еще не рассеялась, брезжащий рассвет еще не наступил, а в палате горел мертвенно-бледный свет. Человек на больничной койке глядел исполосъ, словно безжалостный асура, вернувшийся в мир смертных.
Цяо Цинъяо провел в больнице очень долго. Его перевели из реанимации в общую палату, и теперь он вместе с толпой других людей лежал там в гипсовых повязках. Все это время женщина средних лет ухаживала за ним дни и ночи напролет: переодевала, протирала лицо, носила еду и пыталась вести беседы. Слов у нее было невероятно много — каждый день она без умолку трещала над его ухом. Хуже всего было то, что готовила она из рук вон плохо, но всё равно каждый день приносила стряпню с собой.
Цяо Цинъяо не притрагивался к еде и даже не смотрел на нее, а когда она говорила, притворялся, будто ничего не слышит.
Заметив, что он вновь демонстрирует непробиваемое равнодушие, она со вздохом принималась жалостливым шепотом сокрушаться:
— Мама приготовила для тебя такую вкусную еду, твой отец и твоя старшая сестра тоже бы не отказались, почему же ты совсем не ешь? Ребрышки нынче такие дорогие, а ты ведь раньше больше всего любил суп из свиных ребрышек...
— За то время, пока ты попал в аварию, твоя сестра пролила немало слез. Особенно когда врачи объявили, что у тебя остановилось сердце — она тут же упала в обморок прямо на месте. А потом врачи поборолись за твою жизнь и объявили, что сердце снова бьется, и она пришла в себя. Да так вовремя, будто нарочно притворялась! Но на самом деле я хочу сказать, что сердца брата и сестры связаны: чувствуешь ты себя хорошо или плохо, у нее всегда срабатывает предчувствие. Ой, занесло меня куда-то... Впрочем, не так уж далеко. Пусть вы раньше вечно дрались, но ведь вы родные брат и сестра, она на самом деле о тебе ужасно переживает. Посмотри, эти креветки она почистила собственными зубами, говорила, что боится, будто тебе будет трудно их есть, а ты в итоге даже не притрагиваешься.
— А еще те трое сокурсников по твоему университетскому общежитию вечно о тебе спрашивают. Ты же уже больше месяца не появляешься на учебе! В день, когда ты попал в больницу, сестра попросила за тебя отгул, и в институте сразу все узнали об этом. Твои однокурсники, услышав про аварию, собирались навестить тебя, даже билеты на поезд купили. А потом услышали, что твое сердце остановилось, и сдали их обратно. А чуть позже твоя сестра сообщила им, что ты снова пришел в себя. Вот только не знаю, стали ли они снова заказывать билеты, мы ведь не можем донимать их расспросами: мол, заказали ли вы билеты заново и когда собираетесь приехать? Получилось бы, будто мы навязываемся, верно?
— На сращивание костей уйдет сто дней, так что давай просто потихоньку восстанавливаться. Кто бы мог подумать, что ты восстановишься так хорошо, спасибо бодхисаттве.
— Как только с тобой приключилась эта беда, у твоего отца от переживаний вмиг поседела половина волос, он даже бросил работу таксиста. И только когда ты очнулся, снова сошел с ума и принялся крутить баранку без продыху. Сам знаешь, в больнице на каждом шагу нужны деньги. Я пообещала ему, что, как только тебя выпишут, мы купим тебе самый новый айфон, ведь твой старый разбился вдребезги и уже ни на что не годен. Он на все согласился.
Женщина чуть не плакала:
— Мэнчжэнь, почему ты перестал разговаривать? Тебе больно? Где именно болит, скажи маме.
Цяо Цинъяо не ответил и даже не посмотрел на нее. Его глаза были прикованы к телевизору, где транслировали специальную серию передач Вечная юность, посвященную памяти Цяо Цинъяо.
Его бывший продюсер Лю Юйлинь непринужденно беседовал с ведущим. На лице продюсера застыло скорбное выражение, а в глазах читалась искренность:
— Когда я работал с Цяо Цинъяо, это был как раз период взлета его карьеры, поэтому я считаю, что имею полное право рассуждать о нем. Я слышу сейчас во многих репортажах, будто его называют каким-то гением с невероятными достижениями в искусстве, но я так вовсе не считаю. Я даже убежден, что он не был автором-исполнителем от Бога. Когда мы только познакомились, он вообще ничего не умел писать, все песни ему давала компания. Но у него был прекрасный музыкальный слух: стоило дать ему мелодию, как он тут же мог разобрать звучащие в ней инструменты и прочее. Наслушавшись вдоволь, он начал улавливать закономерности — в конце концов, музыка состоит из комбинаций всего нескольких нот. К тому же он был довольно смышленым и рассудил так: раз уж всё равно приходится тратить деньги на покупку текстов, музыки и продюсирование, почему бы не писать самому? И он принялся писать. А поскольку для создания песен нужно владеть музыкальными инструментами, он записался на уроки фортепиано. Подумайте сами: он тогда уже был популярен, откуда у него было свободное время? Приходилось не спать ночами. Можно сказать лишь то, что любые старания приносят плоды. К тому же его характер сыграл решающую роль в его успехе. Он относился к тем людям, которые либо не берутся за дело вообще, либо вкладывают в него все силы до последнего, стремясь к совершенству. Тот, у кого есть подобная хватка, обычно добивается неплохих результатов. Вот он и начал сочинять, да так неплохо, что со временем действительно нашел собственный стиль. В самых разных аспектах он достиг вершин, превзойти которые трудно по сей день, так что его личная карьера процветала, принеся ему грандиозный успех. Короче говоря, девяносто девять процентов его успеха проистекают из его же трудолюбия. Каким же работягой он был в первые годы своего взлета! А то, что он стал немного лениться позже... право слово, не знаю почему, я к тому моменту уже с ним не работал.
http://bllate.org/book/31739/3874919
Готово:
