— Тетушка, как мне с этим смириться? Разве не ты всю жизнь жаждала моей смерти? — Мин Ишу обвила руками её шею и, как в детстве, уселась к ней на колени. — Раз уж я всё равно человек, считай, покойный, какая разница, как ты со мной поступишь? Почему бы не быть смелее? В конце концов, это ведь просто сон.
Услышав, как вскрыли её сокровенные мысли, Цзян Цюнхуа помрачнела. В приступе внезапной злобы она с силой впилась пальцами в шею девушки.
Мин Ишу продолжала улыбаться, словно это её не касалось или же её сердце уже было мертво.
Цзян Цюнхуа, осознав, что перешла черту, лишь когда обмякло тело в её руках, с запозданием разжала пальцы.
— Тетушка, неужели тебе меня совсем не жаль? — Мин Ишу тихонько закашлялась, но, не затаив обиды, вновь потянулась к ней. — Столько лет прошло, неужели в тебе совсем не осталось жалости?
— Ты должна умереть. Та женщина разрушила мою жизнь, и даже убив её своими руками, я не ощутила облегчения. Ишу, ты её кровь, так что прими на себя и те муки, что когда-то пришлось пережить мне. — Цзян Цюнхуа вцепилась в плечи Мин Ишу, а другой рукой начала медленно проводить вдоль её позвоночника. Подобно демону, выползшему из самого Хуанцюаня, она прошептала: — Позволь и тебе познать, каково это — быть преданной тем, кому доверяла больше всего, и по собственной воле низвергнутой в бездну.
Мин Ишу улыбнулась:
— Хорошо.
За годами роскоши и баловства скрывалась бездна, ожидающая её.
Цзян Цюнхуа приняла решение, и менять его не собиралась. Она видела в Мин Ишу лишь удобную пешку, которую можно осыпать милостями, а можно истерзать и уничтожить — как ей заблагорассудится, и любой поступок будет оправдан.
Во сне Мин Ишу прошептала:
— Раз тетушка больше не знает жалости, то во сне ты ведь можешь исполнить последнее желание того, кто уходит из жизни?
Цзян Цюнхуа слегка нахмурилась, недовольная тем, как странно та к ней обращается.
— Тетушка, посмотри на меня, — голос Мин Ишу звучал нежно, как и всегда. — Открой рот.
Смерти ищет.
Она ведь ещё не дала на это согласия.
Будучи той, кто стоит на вершине, Цзян Цюнхуа никогда не позволяла говорить с собой в таком тоне. С холодным лицом она застыла, глядя на девушку с недовольством, но в голове внезапно мелькнула мысль: раз в будущем её всё равно ждёт погибель, то почему бы сейчас не уничтожить её без всяких угрызений совести?
Любая жалость смешна и является лишь предательством самой себя, насмешкой над всеми страданиями, пережитыми за эти годы.
А что до неё… Цзян Цюнхуа медленно подняла взгляд и окинула девушку долгим, изучающим взором снизу вверх.
Мин Ишу была прекрасна и чиста, и такую небесную красоту действительно не стоило тратить попусту.
Лунный свет просачивался в покои. Цзян Цюнхуа схватила девушку за белоснежный воротник и, не в силах больше сдерживаться, потянула к себе.
Мин Ишу обмякла, мягко подавшись навстречу, словно недосягаемый лунный свет, который, стоило к нему прикоснуться, мгновенно рассыпался в пыль.
Сон развеялся, оставив после себя лишь трепет.
Цзян Цюнхуа резко проснулась, тяжело дыша. Она с неверием обнаружила, что её объятия пусты — в тот самый миг сон оборвался.
Она уже была готова овладеть ею, и теперь, когда пробуждение оказалось таким некстати, внутри закипело раздражение, которое никак не удавалось унять.
Она перевела взгляд вниз и заметила Мин Ишу, дремавшую у неё на коленях.
Слова из сна оказались верны: Мин Ишу была её собственностью. Она принадлежала ей и обязана была принимать всё, что она даст — будь то милость или возмездие, не смея жаловаться.
С чего бы ей вообще беспокоиться о её мнении?
В конце концов, пешка не нуждается в сострадании.
Цзян Цюнхуа шевельнула коленом и холодно скомандовала:
— Мин Ишу, встань.
Неизвестно, сколько времени она проспала, но Мин Ишу впервые за долгое время обрела покой. Здоровьем она не отличалась и всегда видела множество снов, но этот короткий отдых прошел без единого видения.
Должно быть, чувство безопасности, что поселилось в сердце, уберегло её от кошмаров.
Разбуженная голосом Цзян Цюнхуа, Мин Ишу ощутила лишь нежность. Первое, что она увидела, открыв глаза, был взгляд Цзян Цюнхуа — мягкий, затмевающий лунный свет за окном. Она видела, что та смотрит на неё свысока, и настроение у неё, судя по всему, было не из лучших.
— Тетушка, — машинально вырвалось у неё, а затем она вспомнила, что, должно быть, сама виновата — забыла разбудить тетушку, чтобы та перелегла на кровать.
Поэтому она добавила:
— Я забыла… Позволь мне проводить тебя до постели.
Цзян Цюнхуа отрезала:
— Не нужно.
— Тогда… — Мин Ишу взглянула на небо и поняла, что до рассвета ещё далеко. Ей не хотелось, чтобы тетушка уходила так рано, и она нашла предлог, чтобы удержать её: — Ещё рано. Позволь мне размять тебе плечи.
Цзян Цюнхуа крепко зажмурилась и выдохнула. В памяти вновь всплыл образ из сна: Мин Ишу, охваченная страстью, с раскрасневшимся лицом, пытающаяся ей угодить — это зрелище было поистине усладой для глаз.
Ей этого оказалось мало, но, увы, она уже проснулась.
Почему бы… не позволить человеку из плоти и крови возместить это в реальности?
Цзян Цюнхуа открыла глаза, в которых теперь пылало жгучее желание, и приковала к Мин Ишу властный взгляд:
— Подойди ближе.
Атмосфера была идеальной. Ночь, лунный свет, подёрнутый дымкой тонких облаков, полная тишина — мир вокруг словно исчез, оставив лишь их двоих. Слуги уже удалились, и казалось, что теперь никто и никогда не узнает о мрачных помыслах, таящихся в душе Цзян Цюнхуа.
Роскошные покои напоминали о власти Резиденции канцлера, и жажда обладания, терзавшая Цзян Цюнхуа, лишь крепла.
Даже если её предавали и ранили — что с того? Разве не она в итоге смеется последней?
Амбиции подпитывали её воодушевление. Она погубила множество людей, и все её враги давно превратились в прах, лишь она, олицетворение самого зла, продолжала жить. Она имела право смотреть на всех свысока — во всём мире не осталось никого, кто мог бы ей противостоять.
Расслабься…
Как только ничего не подозревающая Мин Ишу подошла ближе, Цзян Цюнхуа рывком притянула её к себе. На кушетке, рассчитанной лишь на одного, их фигуры сплелись, и, перевернувшись, она прижала девушку к ложу.
Мин Ишу вскрикнула от неожиданности, в её глазах читалось полное недоверие. Ей казалось, что её душа ещё не до конца вернулась из сна, иначе как объяснить это чудо?
Все эти годы она скрывала свои чувства, не смея открыться из страха вызвать отвращение. Когда любовь пустила корни, ей оставалось лишь смотреть вслед уходящей тетушке, находя в этом утешение.
Прежде та бывала с ней ласкова, но всё это было лишь проявлением старческой заботы. Ишу никогда не смела надеяться на большее и не позволяла себе жадных мыслей.
http://bllate.org/book/31722/3872440
Готово:
