Глава 2. Лист, с которым играют рыбы (часть 2)
Цзи Юйшань был не просто невезучим человеком, но еще и невероятно болтливым. Они шли всю ночь, пока небо на востоке не посветлело. К этому моменту Цзи Юйшань успел расспросить Лин Цзяна обо всех предках до седьмого колена, но Лин Цзян не ответил ему ни единым словом, поэтому он выложил всё про свои собственные девять колен, словно бобы из дырявого мешка.
Из-за этого сонному Лин Цзяну пришлось выслушать целую драму о том, как тетушка из семьи его седьмого дяди сошлась с деревенским парнем по соседству. Хоть Лин Цзян и находил его жутко надоедливым, из-за своей безупречной птичьей натуры и стремления не сквернословить он даже не стал с ним спорить, а лишь мысленно подумал: неужели у того седьмого дяди от злости даже бороды побелели? Да только какое ему, птице, до этого дело.
Поэтому он перевернулся в руках Цзи Юйшаня, повернулся к нему задом, спрятал голову под крыло и продолжил спать.
Стоило перевалить через Юаньсунлин, как идти стало намного легче. Широкая дорога вилась среди зеленых гор и чистых вод; полдня пути не встречалось ни души, лишь белые облака плыли по небу да веял легкий ветерок. В долине звонко и мелодично пели птицы. Опустив взгляд и увидев в ладонях комочек пуха, прислушиваясь к звонкому щебетанию, словно доносившемуся от этого крошечного создания, Цзи Юйшань радовался все больше и начал терять голову от восторга.
Он трещал без умолку еще целый день, пока у него совсем не пересохло в горле. Тогда он достал из узелка бурдюк с водой и сделал два-три жадных глотка, не сводя глаз с пушистого комка в руке — он уже почти не мог расстаться с этой птичкой.
Маленькая желтая птичка мертвецким сном спала на его ладони, раскинув лапки в разные стороны. Заметив маленький тубус, привязанный к ее лапке, Цзи Юйшань немного подумал и протянул два пальца.
В тот самый момент, когда он едва коснулся бамбукового тубуса, его боковой взгляд случайно упал на Маленькую желтую птичку — их глаза встретились.
Неизвестно, когда именно Лин Цзян проснулся, но его маленькие круглые черные глазки были ясными и острыми. Молча он уставился на два пальца Цзи Юйшаня.
Этот взгляд походил на острый ножик, приставленный к самому краю его пальцев — стоило сделать еще движение, и пришлось бы расплатиться потерей двух фаланг.
От такого взгляда Цзи Юйшаня прошибло ледяной пот, и он мгновенно отрезвел, глядя на пухлый круглый силуэт Лин Цзяна. Эта птица способна разить стаи волков и поднимать восьмигранный молот в форме цветка сливы весом в тысячу цзиней! Она была совсем не похожа на тех поющих, пресветлых шлюх из долины.
Он с испугом отдернул пальцы и заикающеся произвел:
— Я... я... я просто хотел посмотреть, не зажила ли твоя лапка.
Лин Цзян с бесстрастным лицом отвел взгляд, распушил крылышки, сменил позу, грозно и по-детски сердито ухнул, подогнул лапки под брюшко и, широко открыв острый клюв, свирепо зевнул.
Вести в его тубусе не представляли особой важности — иначе Павильон Укрощения Феникса, где насчитывалось более трех десятков тысяч почтовых птиц, не поручил бы ему доставлять послания. Но даже несмотря на малую важность, Лин Цзян, будучи одной из почтовых птиц Павильона Укрощения Феникса, обладал профессиональной этикой и никому не позволил бы прикасаться к письмам в своем тубусе.
Поспав еще немного и почувствовав, что рана на лапке немного затянулась, Лин Цзян молча прищурил глазки, подсчитывая, сколько же раз он умудрился заблудиться за эту поездку.
Он считал, что смертные слишком уж строги к птицам, раз уверены, будто те не умеют блуждать. Однако сам Лин Цзян с самого момента вылупления из яйца едва ли мог запоминать дорогу. Часто случалось так, что, улетев покормиться, он уже не мог найти собственное птичье гнездо.
Но Лин Цзян не видел в этом никакой проблемы: если не удавалось найти гнездо, можно было прижаться к какой-нибудь другой птице. А даже если никто не желал подвинуться, в трех реках и шести горах всегда найдется уголок, где можно преклонить лапы. Жил он очень беззаботно, обладая той легкостью бытия, когда пьяным валишься перед опадающими цветами, а небо и земля служат тебе одеялом и подушкой.
Вот только беда заключалась в том, что он не был милым созданием, поющим в долине, а состоял почтовой птицей Первого разведывательного павильона Цзянху, и потерять путь домой считалось тяжким грехом.
В итоге он скатился до звания самого последнего из тридцати тысяч почтовых птиц Павильона Укрощения Феникса, оказавшись в компании старых, больных и немощных, и преждевременно зажил старожилской жизнью. Изредка ему поручали неважные задания по доставке писем в труднодоступные места — такие, что даже сгинь он посреди дороги, это стоило бы птицеводам лишь пары ругательств, после чего они мгновенно забыли бы о маленькой пташке.
Он был истинным мастером жить на всем готовом и плыть по течению.
Правда, изредка — раз или два — лежа в гнезде и слушая, как ветер свистит под Пиком Ваньхай и долетает до самой вершины утеса, так что у него слезились глаза, он думал: неужели небеса наделили его уникальной одаренностью, недюжинной физической силой и демоническими искусствами лишь для того, чтобы он родился просто так слоняться без дела? Или ради того, чтобы ему было удобнее драться с другими птицами и брать верх?
Лин Цзян предавался бесконечным праздным мыслям, рассеянно слушая болтовню подобранного по дороге человека. Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, воспринимаясь не иначе как бубнение старого монаха, от которого клонило в сон.
Внезапно он открыл глаза:
— Что ты только что сказал?
Цзи Юйшань опешил. Его пустые речи, словно испуганный заяц, мгновенно разбежались в разные стороны, в голове образовалась пустая пустота, и он никак не мог вспомнить, о чем говорил. Поломав голову добрую половину дня, он наконец выдавил:
— Я сказал, что у меня была несостоявшаяся невеста, но она сбежала с другим?
Лин Цзян помолчал:
— Прими мои соболезнования. Следующая фраза.
Цзи Юйшань замялся:
— Тот, с кем она сбежала — печально известный в цзянху вор Пей Цзяньнань?
Пей Цзяньнань пользовался определенной известностью и отлично владел боевыми искусствами. Судя по тонким рукам и ногам этого книжника, возвращать беглянку силой было явно бесполезно, и Лин Цзян выразил сочувствие:
— Снова прими мои соболезнования. Следующая фраза.
Цзи Юйшань закатил глаза кверху, отчаянно пытаясь восстановить порядок своего потока бессмысленных речей:
— Я отправился в Павильон Укрощения Феникса, чтобы попросить главу павильона Инь помочь мне отыскать следы Пей Цзяньнаня?
В глазах Лин Цзяна на мгновение мелькнуло какое-то чувство, словно крошечные искорки света пронеслись в его круглых зрачках, но это было столь мимолетно, что невозможно было разглядеть. Тот слабый свет вновь затаился на дне глубоких круглых глаз Маленькой желтой птички, подобно тому как брошенный в тихую гладь озера камень не оставляет после расходящихся кругов ничего, кроме прежней глади.
Цзи Юйшань растерянно моргнул:
— Продолжать дальше?
Лин Цзян спрыгнул с его ладони, обратился в человека, скосил на него взгляд, слегка нахмурил красивые брови, и на его холодном лице проступило странное выражение, словно он хотел что-то сказать.
Заметив это, Цзи Юйшань польщенно посмотрел на него и сразу же приготовился выложить всё, что знал, не утаивая ни слова.
Лин Цзян нахмурился, раздумывая, затем поднял взгляд на величественные горы за пределами тракта и устремил его вдаль. Лишь спустя долгое время он беспристрастно произнес:
— Ты можешь повидать Инь Чэнланя?
Имя Инь Чэнланя было слишком хорошо знакомо Лин Цзяну.
Именно он собственными руками создал Павильон Укрощения Феникса. Тридцать тысяч почтовых птиц павильона, словно выученные лазутчики, бодрствовали ночью и скрывались днем, незаметно проникая в цзянху и затаиваясь рядом с каждым мастером боевых искусств, чтобы сплести уникальную, плотную информационную сеть Павильона Укрощения Феникса, охватывающую все четыре моря и пять озер.
Эта сеть связывала воедино судьбы, биографии и сокровенные тайны бесчисленных людей из цзянху, в то время как другой конец сети крепко держал в руках Инь Чэнлань. Стоило ему пожелать что-то узнать, и он ведал обо всем на свете.
Знакомство Лин Цзяна с ним ограничивалось лишь тем, что это имя гремело как гром и он слышал его бесчисленное множество раз, однако самого владельца имени он не видел ни разу за всю жизнь.
Пик Ваньхай возвышался на тысячи жэней, Павильон Укрощения Феникса лепился к самому краю утеса и кольцом обвивал гору. Птичники и жилые строения простирались бесчисленными рядами, а поскольку он сам читал самым последним среди птиц, то и птицы, и птицеводы занимали самое низкое положение. Круглый год он не получал никаких важных донесений, не говоря уже о возможности увидеть неуловимого главу павильона Инь, стоящего над всеми пернатыми.
Поэтому, услышав вдруг, что кто-то собирается с ним встретиться, Лин Цзян невольно удивился. В его сердце шевельнулось смутное любопытство, породив тень желания взглянуть на человека, который присутствовал в Павильоне Укрощения Феникса повсюду и в то же время оставался совершенно недосягаемым.
Цзи Юйшань ответил:
— Могу.
На холодно-отстраненном лице Лин Цзяна промелькнули человеческие эмоции, и он не удержался от вопроса:
— Как он выглядит?
Цзи Юйшань извлек из узелка письмо:
— Не видел его, мы общались исключительно письмами. Судя по почерку — изящному, словно плывущие облака и взмывающие драконы, исполненному внутреннего костяка и мощи, с щедрыми мазками туши, просторному и свободному — он должен быть поистине выдающейся и ослепительной личностью.
Закончив говорить, он замолк и удивленно произнес:
— Неужели молодой герой никогда не видел главу павильона Инь?
Подсознательно он полагал, что раз этот Лин Цзян умеет принимать человеческий облик и отлично владеет боевыми искусствами, то должен занимать весьма видное положение в Павильоне Укрощения Феникса, и никак не ожидал, что этот молодой герой при всей своей внешней привлекательности окажется до крайности ленивым.
Только теперь Лин Цзян внимательно оглядел стоявшего рядом Цзи Юйшаня: книжный вид, скромная одежда, правильные черты лица, вполне приятная внешность, типичная для литераторов болтливость — зауряднейший из всех заурядных. Лин Цзян никак не мог взять в толк, каким образом столь заурядный человек мог переписываться с Инь Чэнланем и даже рассчитывать на личную встречу.
Насколько ему было известно, лишь в случаях наивысшей секретности или чрезвычайной важности допускался прямой контакт с Инь Чэнланем, тогда как обычная переписка и доставка информации полностью контролировались главным управляющим павильона.
Хотя нет, этот книжник всё же не был полностью лишён примечательных черт — в конце концов, у него имелась сбежавшая с цзянхуским вором Пей Цзяньнанем несостоявшаяся невеста.
При этой мыслей Лин Цзян не удержался и бросил косой взгляд на его макушку, изобразив выражение крайнего неприятия, будто бы над ней уже зеленела густая листва далекого мрачного леса.
— Что ты еще знаешь?
— Мм? — Цзи Юйшань растерянно моргнул.
Лин Цзян заложил руки за спину и зашагал впереди:
— О нем.
Глядя на прямую, почти бесчувственную спину Лин Цзяна, Цзи Юйшань мысленно вернулся к двум дням их знакомства.
За прошедшие двое суток, не считая пары фраз при самой первой встрече, это был второй раз, когда Лин Цзян заговорил с ним по собственной инициативе. И хотя тон его по-прежнему оставался холодноватым, Цзи Юйшань чутко уловил скрытое за этой прохладой неуловимое волнение.
Подумать только, эта маленькая птичка вовсе не была столь равнодушной и молчаливой, какой старалась казаться.
Цзи Юйшань напряг все извилины и начал выкладывать Лин Цзяну всё, что ему доводилось слышать о слухах и сплетнях вокруг Инь Чэнланя. К его удивлению, чем дальше слушал Лин Цзян, тем сильнее хмурился, пока наконец резко не остановился, круто развернувшись к нему. На его лице проступило суровое выражение:
— Инь Чэнлань — это чудище, с ног до головы покрытое птичьими перьями? Тот, кто распускает такие слухи, презирает птичьи перья или людей?
Лин Цзян упорно сверлил его взглядом, заставляя Цзи Юйшаня чувствовать себя так, будто от него ждали какого-то особого ответа. Тот торопливо выдавил сухую улыбку:
— Птичьи перья — это прекрасно, они теплые и аккуратные. Тот человек явно невежественен и никогда не видел птичьих перьев вроде ваших, молодой герой.
Лин Цзян холодно фыркнул, явно оставшись недоволен ходившими в цзянху сплетнями. Тем не менее, он велел Цзи Юйшаню продолжать, горя желанием узнать каждую мелочь обо всем, что касалось Инь Чэнланя, не упуская ни единого слова.
Цзи Юйшань вел дорогу, и они перевалили через еще одну гору. Он специально зашел в город, купил в чайной у сказителя экземпляр Записок о цзянхуских диковинках, выписал оттуда все упоминания Павильона Укрощения Феникса и теперь шел позади Лин Цзяна, покачивая головой в такт и с выражением зачитывая цзянхуские сплетни, словно конфуцианские каноны.
Однако Лин Цзяна совершенно не интересовало, насколько грозной славой пользовался Павильон Укрощения Феникса в миру, почему его боялись мастера цзянху и как почтовые птицы информационной сети опутывали все уголки Поднебесной. Стоило лишь произнести три слова: Инь Чэнлань, как ледяная маска на его лице трескалась, выпуская наружу земное, живое любопытство.
Цзи Юйшань читал:
— И вдруг Инь Чэнлань резко поднялся на ноги, на глазах у изумленной толпы принялся с себя срывать одежды, а затем закричал птичьим голосом...
Лин Цзян:
— Чушь собачья, он не птица.
— Хорошо-хорошо... Представители восьми великих секты обнажили мечи и закричали холодными голосами: Инь Чэнлань, ты, пернатый...
Над головой палило яркое солнце. Цзи Юйшань с самого рассвета был поднят Лин Цзяном на чтение книг — даже когда он сам готовился к экзаменам на звание чжуаньюаня, родители не проявляли к нему столь ревностного усердия.
К полудню у Цзи Юйшаня пересохло во рту, он задыхался и, прислонившись к придорожному дереву, сполз на землю, словно раскисшая лапша. Вытирая со лба пот, он понял, что идти дальше абсолютно не в силах, и вяло взмахнул рукой:
— Молодой... молодой... молодой герой, какие у тебя вообще счеты с главой павильона Инь?
Лин Цзян скрестил руки на груди, возвышаясь над ним, и бросил коротко:
— Никаких.
Цзи Юйшань перевел дыхание, с трудом сглотнув вязкую слюну, чтобы промочить горло:
— Не личные счеты... Значит... значит, ты тайно влюблен в него?
Будь Цзи Юйшань обычным утонченным негодяем, он ни за что не произнес бы вслух подобное. Но после того, как его принудили тащиться в дороге и с чувством декламировать каждую цзянхускую сплетню, начинающуюся со слов Инь Чэнлань, ему казалось, что в ушах непрерывно гудит, а сам Инь Чэнлань жужжит над самой макушкой, точно назойливый комар.
Хотя он еще ни разу не видел этого человека, Цзи Юйшань чувствовал, что уже успел испытать к главе павильона глубокое психологическое отторжение.
Он ожидал, что Лин Цзян в очередной раз выругается в стиле что ты мелешь за чушь, но вместо этого увидел, как прекрасное и до крайности холодное лицо юноши вдруг покрылось легким румянцем.
Теперь настала очередь Цзи Юйшаня замереть в изумлении.
Лин Цзян отвел взгляд, уголки его бровей едва заметно дрогнули, и он тихо проронил:
— Какую чушь ты мелешь... Я просто... слышал, что он мастер укрощать птиц, и хотел спросить, не согласится ли он обучить и меня.
http://bllate.org/book/31699/3869489
Готово:
