А Юй гневно обвинял Сунь Шуюя, рассказывая о несправедливом обращении, с которым столкнулся сегодня: другие бродяги чуть не отобрали у него деньги и едва не избили.
Говоря это, он одновременно пускал в ход руки и ноги, обнимая Сунь Шуюя и утыкаясь головой ему в грудь, обиженно жалуясь: — Это всё ты, запретил мне давать сдачи.
Он всё ещё помнил, что ему не удалось нащупать ту самую маленькую щелочку, и в его голосе слышалась горькая обида, а руки тем временем нетерпеливо шарили внизу.
Сунь Шуюй резко перехватил его запястье, не поддаваясь на эти манипуляции: — Тогда зачем ты меня обманул?
А Юй молчал.
— Чему я тебя учил? Нельзя лгать и обманывать людей. А бить в ответ я тебе запретил потому, что ты не рассчитываешь силу — забыл, как в прошлый раз разбил человеку нос до крови и нам пришлось платить компенсацию?
— Он обижал тебя! Я должен был его ударить!
А Юй внезапно с силой перевернулся, лягнув ногу кровати, повернулся к Сунь Шуюю спиной и больше не хотел обнимать его, оставив перед глазами лишь свою разгневанную спину: — Я больше не хочу с тобой разговаривать!
Сунь Шуюй поджал губы, глядя на его спину, и с досадой позвал его по имени:
— А Юй…
Но этот дурачок вдруг упёрся, натянул одеяло на голову и наотрез отказался произнести хоть слово.
В тот раз у него вышел словесный конфликт с покупателем-мужчиной, который купил напиток и дал сто юаней, требуя сдачи.
Сунь Шуюй был предельно чувствителен к деньгам и стоило ему прикоснуться к купюре, как он понял — она фальшивая. Во время перепалки его пару раз толкнули, и А Юй, который стоял снаружи и ждал его с работы, мгновенно переменился в лице, в ярости ворвался внутрь, схватил этого человека за одежду и с размаху врезал ему кулаком.
Сунь Шуюй обхватывал его за талию и пытался оттащить, но А Юй стоял как вкопанный, не обращая ни на что внимания. От его вида — с покрасневшими глазами, когда он избивал человека до полусмерти — у Сунь Шуюя до сих пор мурашки шли по коже.
То дело в итоге замяли полюбовно. Сунь Шуюй из правого превратился в виноватого, приносил извинения, выплачивал компенсацию и умолял не обращаться в полицию.
Его имя всё ещё висело в чёрном списке неблагонадёжных лиц, и стоило ему появиться в полицейском участке, как об этом тут же узнали бы на малой родине. Тогда кредиторы снова заявились бы к ним на порог, и им с А Юем опять пришлось бы бегать и прятаться. Именно поэтому ему приходилось следить за тем, чтобы даже тогда, когда А Юй подвергался издевательствам, он старался не давать сдачи и избегал конфликтов любыми способами.
По правде говоря, принципы жизни Сунь Шуюя на протяжении тридцати лет заключались именно в этом: нерешительность, стремление замять любое дело и робкая покорность.
В детстве он не знал ни доброты, ни заботы от предвзятых родителей, а став взрослым, был вынужден выплачивать долги младшего брата. Во всём он проявлял трусливую позицию — терпел до последнего, словно лишённая характера глиняная кукла, плывущая по течению.У него была личность, страдающая от нехватки любви и склонная к угождению. Он бессознательно шел на уступки и проявлял снисходительность к каждому человеку, чья судьба пересекалась с его собственной, снова и снова отступая и терпя ради того, чтобы заслужить хоть малейший благосклонный взгляд. Он всегда обманывал себя, думая о людях лишь с хорошей стороны — разве мог он не знать, что А Юй обманывает его? Просто тот не хотел заставлять его волноваться.
Сунь Шуюй вздохнул. А Юй не смог справиться с накатившей сонливостью и уже заснул, продолжая сердиться.
Сам же он не чувствовал ни малейшего желания спать. Глядя на следы на лице А Юя, он оказался перед дилеммой: он боялся, что А Юй пострадает от чужих обид на улице, и в то же время ненавидел собственное бессилие. Ему оставалось лишь склонить голову и мягким, нежным движением поцеловать А Юя в лицо.
Летний воздух был духовен. Старый потолочный вентилятор со скрипом кружился над головой, но слабый ветерок, который он создавал, казался совершенно бесполезным. За окном стрекотали цикады и квакали лягушки, внизу в маджонг-клубе ярко горели огни, и шум доносился прямо до ушей вдоль кирпичных стен.
А Юй проснулся весь в поту, с пересохшим во рту. Когда он бодрствовал, то дулся на него и, предпочитая жаться к краю кровати, наотрез отказывался прикасаться к Сунь Шуюю; но стоило ему заснуть, как вся его истинная сущность вырывалась наружу. Он вцепился в Сунь Шуюя руками и ногами, обвившись вокруг него, запустил одну руку под майку и зажал пальцами сосок старшего брата, а широкой ладонью полностью накрыл мягкий, округлый холмик.
К счастью, грудь Сунь Шуюя перестала расти сразу после пубертатного периода, иначе это довершило бы его странное сходство с девушкой. Если бы кто-то взглянул только на его верхнюю половину тела, то наверняка принял бы за страдающего от недоедания подростка женского пола.Юноша разгладил хмурое сведение бровей и, инстинктивно признав в человеке на своих руках нечто принадлежащее лишь ему, властно притянул его в кольцо крепких рук. Полусонный, он возбудился, и его член сквозь ткань брюк с недовольным трением заерзал о чужое тело.
Они лежали спина к спине, руки и груди покрывались испариной. Сунь Шуюй проснулся от духоты, ощутив между ног странную влажность — от дуновения вентилятора она холодной зябкостью прилипла к его лону. Обжигающее дыхание А-Юя касалось его шеи, Сунь Шуюю стало щекотно и в теле, и на душе, а сам он покраснел от мочек ушей до самой груди.
Вскоре проснулся и А-Юй: словно обезумев, он крепко обнял Сунь Шуюя и принялся толкаться бедрами, совершая тычки в его сторону.Он выглядел обиженным и беспомощным, зажмурившись и жалобно мыча:
— Братец, мне плохо, у меня внизу болит.
Не дожидаясь ответа от Сунь Шуюй, он сам стянул нижнее белье, и тяжелый, обжигающий толстый член выскоружил наружу, с отчетливым ощущением присутствия прижавшись к внутренней стороне бедра Сунь Шуюй.
А Юй обнимал его, льнул к нему и, капризно ластясь, принялся шарить внизу, упираясь крупными суставами сквозь насквозь промокшие трусики в его втянутую плотяную лунку.
Сунь Шуюй испуганно выдохнул, и оттуда хлынула волна липкой влаги, просочившаяся сквозь белье и перепачкавшая А Юю всю руку.А Юй окончательно проснулся. В полусне он поднес руку к самому носу, принюхался и пробормотал:
— Братец, твоя киска течет.
Хотя он был дурачком, стоило ему сосредоточенно на кого-то посмотреть, как его острые, агрессивные черты лица тут же обретали выразительность: высокие надбровные дуги, прямой нос и в то же время тонкие губы. У него была горделивая, трудная для подчинения внешность, а когда он заговаривал пониженным голосом, от его красоты становилось невозможно отвести взгляд.
У А Юя были широкие плечи, рельефные бугры мышц, а внезапно вспыхнувшая страсть обжигала все его тело.
Одной рукой он опирался на кровать, нависая над Сунь Шуюем, а другую запустил между его длинными, пропорциональными ногами, сжимая член и нетерпеливо тычась в промежность, пытаясь проникнуть внутрь прямо сквозь трусы. Он неотступно молил:
— Братец, я только потрусь, позволь мне потөреться. Хочу поцеловать братеца в киску, я больше никогда не буду врать и обманываться.
Он всхлипывал, поминутно повторяя «братец» и «киска». Неизвестно где он нахватался этих пошлых словечек, но от них у Сунь Шуюя мгновенно вспыхнуло жгучее чувство морального стыда.
От движений А Юя у Сунь Шуюя ослабли ноги, в промежности стало влажно и грязно, а комнату наполнил смутный, солоноватый запах возбуждения. А Юй снова подтянул его лицо к себе, чтобы поцеловать. Их языки сталкивались и теснились, слюна стекала по уголкам рта, но А Юй тут же слизывал ее всю до капли, целуя от подбородка до груди и присасываясь к соскам так, что невозможно было оторваться.
Человек на кровати выгнул спину, напрягшись в позе истого просителя, в груди ощущалось странное, влажное чувство всасывания. Трусы стянули, в промежности Сунь Шуюя повеяло прохладой, и он наконец обрел малую толику рассудка, вцепившись А Юю в волосы, чтобы тот не опускался ниже.
Ощупывая шрам на затылке А Юя, он вспомнил их первую встречу.
Тогда А Юй был весь в грязи и выглядел жалко. Все говорили, что он к нему добр, но Сунь Шуюй никак не мог взять в толк, в чем именно заключалась его доброта — он ведь всего лишь отдал ему хлеб из пекарни, который подлежал списанию.
Теперь же, в мгновение ока пролетел год. А Юй стал чистым, научился отличать прекрасное от безобразного, познал стыд, а его волосы отросли средней длины — как раз настолько, чтобы прикрывать тот страшный шрам, на котором больше не росли волосы. Со спины он ничем не отличался от обычных людей.
Он спрашивал А Юя, откуда взялся шрам, но тот отвечал, что забыл.
Сунь Шуюй испытывал жуткий стыд и, еще не готовый к большему, попытался остановить действия А Юя, тщетно пытаясь потянуть время:
— Ты… ты еще не накопил сто бутылок.
Движения А Юя замерли, словно кота схватили за шкирку.
Впрочем, пауза длилась всего секунду. Сообразив, в чем дело, он снова полез целовать его снизу, словно течная дворовая собака. Когда он горбился, его лопатки на спине напряженно выступали под слоем испарины — твердые, рельефные мышцы позволяли ему с легкостью поднять Сунь Шуюя на руки.
А Юй обладал недюжинной силой, и если бы он, растеряв всю совесть, вознамерился во что бы то ни стало придавить его и трахнуть, Сунь Шуюй не смог бы сопротивляться — ни физически, ни морально.
Сунь Шуюй резко сел, плотно сдвинув ноги, но А Юй снова подался вперед, целуя его и перехватывая его руку, чтобы прижать к своей промежности. Заставляя потрогать собственный эрегированный член, он капризно перевел тему:
— Не разрешаешь тереться, не даешь потрогать, ты совсем меня больше не любишь.
На этот раз рука Сунь Шуюя легла на член, заскользив туда-сюда по стволу, а пальцы умеренно и ловко затеребили головку.
От этих прикосновений А Юй потерял голову от наслаждения, его красивое лицо порозовело, и рука сама собой потянулась к тому влажному, теплому месту.
Сунь Шуюй перехватил его запястье, их сплетенные губы разомкнулись.
А Юй недоуменно посмотрел на него.
Он услышал, как его братец спрашивает:
— Киска туда, киска сюда — у кого нахватался?
А Юй весь окостенел и с виноватым видом посмотрел на Сунь Шуюй. Все эти смутные, тайные фантазии об усладе плоти и не до конца осознанное половое просвещение начались с прошлой пары соседей, с которыми они снимали квартиру на двоих.
Когда Сунь Шуюй отдыхал по выходным, он специально выделял полдня на подготовку продуктов и готовку: стряпал еду на всю предстоящую неделю, раскладывал по контейнерам, убирал в морозилку и заодно учил А Юя пользоваться микроволновкой и пароваркой.
А Юй нашел работу грузчиком в ближайшем супермаркете — выходил по четыре дня в неделю. Заметив, что картонные коробки из-под товаров тоже можно сдавать за деньги, он воодушевился и в остальные три дня, если не удавалось найти подработку, отправлялся собирать и сдавать макулатуру.
Та парочка, видимо, никак не ожидала, что А Юй вернется раньше времени, и самозабвенно целовалась, обнимаясь на диване.
Стоило А Юю открыть дверь, как все трое смертельно перепугались. Женщина взвизгнула, схватила валявшееся на полу белье, прикрыла грудь и бросилась в комнату. Мужчина, зажав в зубах сигарету, вытер со стола влажным бумажным полотенцем сочащийся член, с ленивым видом застегнул штаны и, бросив на А Юя мимолетный взгляд перед тем, как скрыться в спальне, улыбнулся с тем особым намеком, понятным лишь мужчинам.
Он со значением покосился на ширинку А Юя, чрезвычайно любопытствуя, встанет ли у дурачка член при виде чухания.
http://bllate.org/book/31673/3865614
Готово:
