Шэн Цзинь, пожалуй, слишком долго колебался и терпел, и лишь когда это стало почти невыносимо, слегка покрасневшими глазами повернул голову и произнес:
— Больно…
Шэн Шилань на мгновение замолчал, велел ему повернуться, снова включил воду и сбавил силу, мягко массируя голову.
— Слишком длинные. Давай сострижем.
Его слова прозвучали внезапно, словно он принял окончательное решение. Шэн Цзинь резко вздрогнул, а спустя мгновение несколько поспешно поднялся на ноги, повернулся, выдернул собственные волосы из рук Шэн Шиланя, крепко зажал их в кулаке и повысил голос:
— Не хочу!
Лишь выкрикнув это, Шэн Цзинь с испугом понял, насколько громким получился его голос — так что эхо от затухающего на конце звука глухо ударилось о кафель ванной комнаты. В тот же миг, осознав содеянное, он почувствовал, как на его бледном лице проступает терзаемое раскаяние.
Он давно это понимал: человек перед ним — тот самый, кто всецело решает абсолютно всё, в том числе останется он здесь или нет. Этот человек вырвал его из охваченной беззаконием земли, подарил имя, еду и крышу над головой.
Он должен вести себя мягко и даже угождать ему.
Заметив едва подрагивающие ресницы мальчика и мерцающий блеск на дне его глаз, Шэн Шилань равнодушно опустил взгляд, никак на это не отреагировав.
— Как знаешь.
Оставшееся время они провели в полном молчании: один с бесстрастным лицом, на котором не отражалось никаких эмоций, другой — улавливая перемены в атмосфере и гадая, не рассердился ли тот. Кое-как они всё же закончили мыться.
Стоило Шэн Шиланю вывезти Шэн Цзиня из ванной, как тут же вошел Хэ Цзю. Он перехватил закутанного в широкое полотенце мальчика и, слегка склонившись к Шэн Шиланю, негромко произнес:
— Молодой мастер, нужно ли мне сначала помочь вам переодеться?
Юноша ничего не ответил, развернул инвалидное кресло, перевел взгляд с невозмутимого лица Хэ Цзю на молчаливо жбившегося в уголке Шэн Цзиня, легко постучал пальцами по подлокотнику и ответил невпопад:
— Больше не делай такого, Хэ Цзю.
Уловив скрытое в этих словах предупреждение, Хэ Цзю мысленно вздохнул, но на поверхности мягко отозвался:
— Хорошо, молодой мастер.
*
В тот вечер Шэн Цзинь, прислушиваясь к завываниям ветра, бьющегося о стекло, спустя полмесяца снова не смог уснуть.
Кисточки на вершине балдахина беззвучно покачивались в неподвижном воздухе, и он какое-то время тупо смотрел на эту гирлянду подвесок. В темноте его мысли унеслись куда-то далеко, словно душа отделилась от плоти и, ударившись о потолок, со стоном рухнула обратно в оболочку.
Он вспомнил умершую женщину. Вспомнил сухие, потрескавшиеся узоры на ее ладонях, когда она гладила его по голове, вспомнил тихие, убаюкивающие песни, что она напевала в обнимку с ночной темнотой, и вспомнил ее глаза — всегда такие мягкие и печальные, когда она смотрела на него.
Чуть позже он вспомнил своего названного «брата». Юношу, чей взгляд мог проморозить до костей сильнее, чем талая вода, которую тот некогда глотал, чтобы заглушить голод. Он вспомнил, что совсем недавно снова доставил этому человеку хлопот и даже накричал на него.
А вдруг он дождется, пока я засну, и тайком выбросит меня?
При этой мысли пальцы Шэн Цзиня, которые он до этого теребил на животе, наконец замерли, и он, не выдержав, сел.
Сон у Шэн Шиланя обычно был чутким, поэтому едва дверь кто-то приоткрыл, его сознание тут же прояснилось. Дыхание не изменилось ни на йоту, но рука уже машинально нашарила пистолет, запрятанный под подушкой сбоку.
Если не считать чрезвычайных происшествий, никто не смел входить в его спальню без разрешения. Даже если вошедший старался ступать бесшумно, его дыхание всё равно слегка сбивалось от напряжения.
Вскоре обладатель этого дыхания наощупь приблизился в темноте к его кровати, раздался еще один тихий шорох, и вокруг снова стихло.
В молчаливом ожидании дыхание постепенно выровнялось и стало спокойным.
Шэн Шилань убрал руку с рукояти оружия, открыл глаза и медленно приподнялся. Протянув руку, он включил прикроватную лампу и, как и ожидал, увидел у края своей постели маленькую фигуркую.
Шэн Цзинь свернулся калачиком прямо на ковре, занимая лишь крошечный уголок. Распущенные черные волосы полностью укутали его, делая похожим на котенка, только-только принявшего человеческий облик.
— Ты почему здесь?
С последними словами Шэн Цзинь открыл глаза, и его темные, скрытые за черными прядями зрачки молча встретились с его взглядом.
Шэн Шилань с легкостью прочитал эмоции на дне детских глаз, лениво приподнял веки, и его голос прозвучал холодно и тяжело.
— Молчишь?
Шэн Шилань не дал Шэн Цзиню времени на раздумья: он наклонился, ухватил мальчика за воротник, заставляя выпрямиться во весь рост у кровати, а второй рукой приставил ствол пистолета прямо к его лбу.
В тот самый миг, когда холодный металл коснулся кожи, Шэн Цзинь всем телом резко напрягся. Инстинктивный страх перед смертью заставил его задрожать, но, несмотря на это, его черные зрачки остались безмятежными, как лунный свет на снегу. Словно подтверждая догадку, затаившуюся в сердце, он едва слышным дыханием выдохнул:
— Ты хочешь… убить меня?
Если я тебе ненавистен… зачем тогда дал мне имя, зачем привел с собой?
Зачем не покончил со мной тогда, а подарил эту короткую минуту теплого утешения?
Заставив меня питать жалкие надежды, которые, как я прекрасно знал, никогда не сбудутся.
В глазах Шэн Цзиня плескалась невыразимая печаль — трудно было представить, что такой взгляд может принадлежать ребенку. Его щеки по-прежнему оставались сухими и мягкими, но Шэн Шиланю на мгновение показалось, будто сквозь этот взгляд он видит лицо, сплошь засыпанное горькими слезами.
Его сердце словно тронули пушистым птенцом. Это странное ощущение трудно было назвать приятным, но и отвращения оно не вызывало.
— Протяни руку.
Тон прозвучал почти приказом. Шэн Цзинь крепко сжал губы и протянул руку.
Секунду назад упиравшееся ему в лоб холодное, тяжелое оружие, способное в любую долю секунды оборвать жизнь, теперь просто легло на ладонь — его небрежно сунул туда тот самый ледяной юноша.
Очень тяжелое. Шэн Цзиню пришлось взять его обеими руками, чтобы удержать, а на лице впервые за все время промелькнуло по-детски наивное удивление.
— Шэн Цзинь, — голос Шэн Шиланя был ровным и спокойным, он озвучил то самое беспокойство, что мальчик прятал на самом дне души. — Перестань трепать себе нервы из-за всякой чепухи.
Твоя фамилия Шэн, и здесь ни у кого нет права выгнать тебя — даже у меня.
Юноша опустил взгляд, и его палец легко постучал по корпусу оружия.
— Если вдруг настанет такой день, бери этот пистолет и наставляй на меня.
Точно так же, как сегодня.
Оружие в руках казалось Шэн Цзиню одновременно знакомым и чужим — таким ледяным и в то же время обжигающе горячим.
Лишь годы спустя, вспоминая ту ночь, полную метели и ветра, Шэн Цзинь наконец понял, откуда брался этот кипящий внутри жар —
Это был первый раз, когда он перестал плыть по течению чужой судьбы, получив власть самому держать штурвал.
Этот пистолет вместе с легкомысленными словами юноши тяжелым грузом опустился на ладонь Шэн Цзиня, намертво пригвоздив к месту и его самого, и его трепещущее сердце. С той самой минуты всё наконец обрело покой.
Пистолет и обещание — это был второй подарок, который Шэн Шилань преподнес ему.
Примечания автора:
Глава 4
Зима для Шэн Цзиня была исключительно долгим временем года.
Отсутствие еды и средств для обогрева в самые лютые морозы означало, что людям со дна общества приходилось бороться с самой смертью, параллельно уповая на милость богини удачи.
Если бы Шэн Шилань не забрал его, этот зимний сезон ничем бы не отличался для Шэн Цзиня от предыдущих десяти лет. Большую часть времени он жался бы в каком-нибудь грязном углу, с трудом цепляясь за жизнь, и лишь когда прекращался снег, в старой, плохо греющей ватнике выбирался наружу, чтобы отбивать у таких же замерзших и голодных бродяг кусок черствого просроченного хлеба из мусорного бака.
Но теперь… теперь он сидел в теплом, изысканно обставленном доме, в легкой и теплой одежде, глядя на разожженный лишь для уюта камин. Искры от потрескивающих поленьев окрашивали его лицо в мягкие, живые тона.
Прежде угловатое, исхудавшее тело благодаря заботе профессионального диетолога и личного врача постепенно наполнилось силой, приобретя красивые плавные линии, а похожие на сухую солому волосы под тщательным уходом служанки стали гладкими и шелковистыми.
Просто небо и земля по сравнению с тем, что было чуть больше двух месяцев назад.
Словно спелый, налитый соком мандарин.
Вот только некоторые укоренившиеся привычки искоренить было трудно: например, он всё еще слегка боялся воды или по-прежнему ел как в последний раз, жадно заглатывая пищу, пока живот не раздуется от сытости — точно хомяк, отчаянно делающий запасы на зиму.
Большую часть времени он по-прежнему оставался молчаливым и покорным, но больше не был столь пугливым и осторожным, как раньше, и порой позволял себе высказывать в меру скромные просьбы. Главной переменой стало то, что он больше не любил оставаться один и повсюду тихонько следовал по пятам.
В главном доме прислуги оставалось немного; обычно они методично выполняли свои обязанности и расходились по завершении дел. Хэ Цзинь тоже был вечно занят: помимо управления поместьем, он по поручению Шэн Шиланя временами уезжал по делам.
Поэтому в большинстве случаев в особняке оставались лишь Шэн Цзинь и его названный брат.
После той ночи Шэн Цзинь обрел толику уверенности и перестал бояться его так сильно, как раньше. Теперь, постепенно проверяя границы дозволенного и не получая возражений, он старался держаться рядом.
Как и сейчас: Шэн Шилань выдалась редкая свободная минута, и он, устроившись с книгой в единственном одноместном кресле в кабинете, читал. Шэн Цзинь же сидел на пуфике перед камином, выдерживая небольшую дистанцию, и тупо пялился на пляшущие языки пламени.
— Шэн Цзинь.
Услышав свое имя, мальчик резко очнулся, повернулся на прозвучавший голос и встретился с равнодушными глазами Шэн Шиланя, который как раз закрыл книгу. Сообразив пару секунд, Шэн Цзинь выпрямился и направился к нему.
Приблизившись, он уловил тонкий цитрусовый аромат, а затем увидел протянутую руку Шэн Шиланя, на ладони которой лежал очищенный мандарин.
Шэн Цзинь уставился на фрукт, протянул руку, взял его, разломил пополам и протянул обратно ту половинку, что оказалась больше.
Шэн Шилань не стал отказываться, принял возвращенную половину, но его взгляд по-прежнему был прикован к Шэн Цзиню.
Это был внешне спокойный, но пробирающий до костей взгляд, лишенный избыточного давления — нечто среднее между оценкой и наблюдением, словно собеседника рассматривали в качестве подопытного образца.
http://bllate.org/book/31613/3857376
Готово:
