Но сейчас было не до того, ему нужно было спешить назад.
При мысле о цели, с которой он сюда пришёл, мальчик заставил себя подняться с земли, и его движения вышли резкими и поспешными. Это неизбежно потревожило раны, и от острой боли его и без того лишённое ссадин лицо стало ещё бледнее.
Было слишком холодно.
И слишком больно.
Глубокой зимой в М-ской стране пробирало до костей: ледяной ветер, словно острые клинки, проносился мимо, едва ли не рассекая человеческую кожу. А из-за жгучей, опухающей боли во всём теле невозможно было разобрать, какое именно ощущение сильнее терзало его нервы.
Тяжело дыша, мальчик выпрямился и, полагаясь исключительно на силу воли, зашагал вперёд, хромая на обе ноги. Проходя мимо перекрёстка, он наклонился, поднял с земли испачканный чей-то хлеб, тщательно отряхнул прилипшую пыль, бережно спрятал его за пазуху и лишь после этого зашагал дальше, покачиваясь от слабости.
На улицах трущоб не было фонарей, и ему оставалось лишь двигаться наощупь, прижимаясь к стенам.
Когда он, следуя за темнотой, почти миновал конец улицы, над богатым кварталом Бронкса, что тянулся по правую сторону за металлической сеткой — всего в шаге от этих трущоб — вдруг один за другим взметнулись фейерверки, расцветая пышными, причудливыми узорами.
Ослепительные вспышки взмыли прямо в ночное небо и, пробив ветхую сетку ограждения, осветили весь этот унылый лабиринт низких, покосившихся лачуг.
Под этими пестрыми искрами все скрытые в темноте низость и уродство предстали во всей красе, обнажённые и беспомощные. Однако эта маленькая фигурка неизменно брела в тени, почти полностью сливаясь с ночным мраком.
На следующем перекрёстке с пронзительным визгом пронеслась машина скорой помощи, промчавшись мимо в считанных дюймах.
*
В самом сердце трущоб Бронкса раскинулся временный жилой массив из самодельных палаток. Большинство бездомных ютилось здесь, а вокруг то и дело шныряли в поисках пропитания тощие, ободранные бродячие кошки и собаки.
Мальчик поднял руку, откинул полог одной из палаток, нырнул внутрь и аккуратно затянул занавеску обратно, стараясь не впускать холод, чтобы не причинить неудобств человеку, оставшемуся внутри.
В этом крошечном пространстве площадью меньше трех квадратных метров жил не он один.
В темноте, у самого входа, завернувшись в обрывки старых ватных одеял, лежала фигура. Услышав шум, она повернулась и, слабо шевеля гувами, с трудом выдавила несколько хриплых звуков:
— Б... Бранвен...?
Мальчик, которого собеседник назвал Бранвеном, глухо отозвался:
— Угу.
— Хороший мальчик... ты вернулся.
Произнеся эти слова, говоривший словно выдохся до конца. Долгое время в палатке стояла тишина, и только мутные глаза продолжали следить за мальчиком.
Раздалось шуршание: мальчик снял висевшую на плечах верхнюю одежду, аккуратно укутал ею женщину, а затем достал из-за пазухи еще хранивший тепло хлеб и протянул ей.
— Хлеб, поешь.
— ...Я столько не съем, поешь сам.
— Ешь, — его голос прозвучал с упрямой ноткой. — Сегодня много, я уже поел.
— Правда?
— Угу.
Пользуясь темнотой, мальчик незаметно прижал руку к животу.
На самом деле он не ел уже почти два дня — иначе ни за что не стал бы рисковать и отбивать еду у той банды.
Но он-то мог потерпеть, а вот женщина перед ним — уже нет.
Словно желая успокоить его, она не стала больше отказываться, медленно приподнялась и по его просьбе откусила крошечный кусочек. Однако проглотить его так и не успела — её забил жестокий кашель.
Забыв о том, что она может заметить его собственные раны, мальчик включил фонарик, нащупал оставленную у матраса бутылку чистой минеральной воды, открутил крышку и поднёс к её губам.
— Кхе, кхе-кхе!
Тёплая жидкость хлынула сквозь зажатые пальцы, брызнула на тыльную сторону его ладони и потекла вниз по руке и сухим, похожим на ветки пальцам женщины, окрашивая и без того потрепанную постель в ярко-алый цвет.
Подобное повторялось каждые три дня с тех пор, как женщина заболела. Мальчик уже привык и больше не паниковал — теперь он встречал это с мрачным спокойствием. Он медленно поглаживал её по спине, дожидаясь, пока кашель утихнет, дал ей лекарство, уложил обратно на подстилку и лишь после этого принялся по кусочку убирать грязные тряпки.
Женщина, немного придя в себя, лежала рядом, не отрывая взгляд от его сутулой, занятой делом спины. Наконец она тихо вздохнула:
— Прости... Бранвен.
Движения мальчика, вытиравшего простыню, едва заметно замерли.
Прости.
Хотя проблемным был как раз он сам.
Глядя на тусклые золотисто-соломенные волосы женщины и её слегка потускневшие бирюзовые глаза, мальчик качнул тёмными зрачками, и его мысли на мгновение унеслись далеко-далеко.
Это было очень давно, морозной снежной зимой. Он появился на улице в одно прекрасное утро, брошенный в засыпанном снегом углу. Из-за его чужеземной внешности прохожие, занятые выживанием, обошли его стороной.
Но его крик был слишком громким — вопли, похожие на предсмертный плач ворона, пробудили сострадание в сердце женщины, проходившей мимо тем утром.
Женщина, подобравшая его, незадолго до этого родила ребёнка — девочку, которая, увы, умерла во младенцевеском возрасте. Ему посчастливилось вырасти на скудном материнском молоке.
Имя Бранвен изначально должно было принадлежать тому потерянному ребёнку.
Женщина с копной ярко-золотых вьющихся волос и чистыми бирюзовыми глазами казалась совершенно чужеродной в грязи трущоб, и мальчику всегда казалось, что ей здесь вовсе не место.
Пока ему не исполнилось шесть лет. В тот день пьяный в хлам мужчина прямо при нём заявил, что эта женщина — шлюха, забеременевшая и брошенная, и никто даже не знает, кто был отцом её ребёнка, раз уж она докатилась до такой жизни по воле судьбы.
Тогда мальчик ещё не понимал значения этих слов, но по злобной гримасе на лице мужчины всё понял. Он набросился на него, ввязался в драку и в пылу схватки изо всех сил выцарапал ему глаза, а напоследок откусил человеку ухо.
Он тоже получил тяжелейшие ранения, но чудом выжил на самом краю гибели.
Под этим тесным, грязным небом они стали опорой и пристанищем друг для друга, рука об руку прошагав сквозь грязь долгие десять лет.
Но теперь эта женщина умирала.
— Бранвен... мой мальчик...
Тихий, слабый шёпот раздался снова. Мальчик повернулся, нашёл взглядом высохшую руку женщины и прижался к ней щекой.
Слабый свет фонарика падал на бледное, исхудавшее лицо. Её ввалившиеся щёки казались печатью тяжких страданий, но на губах застыла безмятежная и нежная улыбка, похожая на гладь озера.
— ...Спой мне ту песню, которую ты так любил слушать.
После короткой паузы мальчик подчинился. Он разомкнул губы, и из его узкого горла потекли хриплые звуки. Его пение не было сладким — скорее, оно походило на слёзы, солёные и горькие.
— ...Светлая птица в небесах / Вольный кружится ворон / Мой дорогой ребёнок / Пусть Бог хранит тебя вечно / Будь счастлив / Желаю тебе счастья...
Когда первый утренний луч пронзил небосвод, в Бронксе выпал первый зимний снег.
В тесной палатке слабое дыхание смолкло навсегда.
Мальчик отпустил руку, которую сжимал всю ночь, и умолк.
В тишине по щекам всё так же неконтролируемо катились слёзы, прорывая плотину.
Женщина, что так ненадолго появилась в его жизни и которую, пожалуй, следовало называть матерью, ушла из жизни бесшумно, точно так же, как снег растаивает в земле.
На следующее утро после её смерти полог плотно закрытой палатки кто-то приподнял снаружи. Мальчик, просидевший неподвижно весь день, словно ожившая марионетка, резко повернул голову и заслонил телом безжизненное тело женщины.
Мужчина просунул внутрь верхнюю часть туловища — это было то самое лицо, которое он видел накануне вечером.
— Не напрягайся, я ничего тебе не сделаю.
Хэ Цзю слегка отступил назад и заговорил как можно более мягким тоном:
— Мой господин хочет тебя видеть.
Заметив, что мальчик по-прежнему смотрит на него с крайним подозрением, Хэ Цзю беззвучно вздохнул и всё же добавил:
— Если ты согласишься...
— Мой господин сможет исполнить любые твои желания прямо сейчас.
Эти слова заставили подозрительное выражение на лице мальчика застыть. Его тёмные глаза принялись бегать по лицу Хэ Цзю, и лишь спустя долгое время он слегка ослабил хватку и, нахмурившись, спросил:
— Где?
— Прямо здесь, снаружи.
Отодвинув тонкий полог, мальчик увидел бескрайнюю снежную пелену. Посреди этой белизны стояла фигура, казавшаяся частью зимнего пейзажа.
Молодой человек в инвалидном кресле услышал шум, повернул голову и слегка опустил взгляд, встречаясь с ним глазами.
Прошло много времени, но он так и не смог забыть их первую встречу: тот человек ступил босыми ногами в снег, и пронизывающий холод мгновенно поднялся от стоп к самой голове, отчего в висках заныло от тупой боли.
Но взгляд, которым незнакомец окинул его, был ещё холоднее — тяжёлый, глубокий, словно вековые нетающие льды.
Молодой человек медленно перевёл на него взгляд — так смотрят не на живого человека, а на совершенно ненужную вещь.
— ...Каковы твои условия?
Хрипло спросил мальчик. Не дождавшись ответа, он сжав зубы подался чуть вперёд:
— Тебе нужно моё сердце, печень или почки?
Он выглядел настороженным, словно дикий, неукротимый волчонок, готовый в любую секунду вцепиться зубами в горло. Вот только руки, прижатые по бокам, слегка дрожали, выдавая его страх. Однако в этот момент иное, куда более сильное чувство помогло ему побороть животный ужас, позволив смотреть на незнакомца без тени страха.
Равнодушный взгляд скользнул по нему, на секунду задержавшись словно для оценки, после чего прозвучал лишённый всяких эмоций ответ:
— А если я скажу, что мне нужно всё?
Лицо мальчика мгновенно побелело: очевидно, слова незнакомца заставили его принять того за торговца органами. Помолчав, он едва слышно выдохнул:
— ...Кладбище.
http://bllate.org/book/31613/3857373
Готово:
