Три этажа, большой двор, гараж и даже собственный небольшой огород — в детстве Гу Ханьчэнь обожал играть и слушать пластинки в беседке у синевато-зеленого каменного стола вместе со своим дедушкой, а когда уставал, ложился в шезлонг под сенью увитой белыми и ярко-розовыми розами стены, которая обвивала весь двор. Просыпаясь, он неизменно видел, как старик укрывает его пледом и сидит рядом, попивая чай и оберегая его сон.
Для Гу Ханьчэня, оставшегося без отца и матери, старейшина Гу был самым близким человеком на свете — даже ближе, чем старший брат.
Гу Цзиньсин вел машину и прямо въехал в просторный двор старого особняка. Припарковавшись в гараже, братья вместе поднялись наверх.
Старый управляющий дядя Ху с улыбкой стоял у дверей, встречая обоих.
— Большой молодой господин, младший молодой господин, вернулись! — дядя Ху, прослуживший в клане Гу больше сорока лет, по обыкновению вышел к порогу встречать двоих.
— Где дедушка? — спросил Гу Ханьчэнь, с ходу сбросив пальто и передавая его дяде Ху.
— В кабинете, ждет вас! — дядя Ху принял вещи, тут же перепоручил их кому-то развесить, а сам поспешил на кухню распорядиться насчет чая.
Раньше Гу Ханьчэнь вихрем мчался бы наверх к деду, но сегодня он поправил одежду и остановился у входа, дожидаясь старшего брата.
Гу Цзиньсин окинул его изумленным взглядом, однако ничего не сказал, и братья вместе поднялись на второй этаж в кабинет.
Кабинет был оформлен в старинном стиле: мебель из чистейшего красного дерева источала тяжеловесное классическое очарование. Старейшина Гу, одетый в шестой китайский костюм с воротником-стойкой, стоял у письменного стола и практиковался в каллиграфии.
На раскатанном листе с драконовым узором чернильная кисть выводила крепкие, упругие, туго скрученные линии в суровом и жестком стиле. Старик был полностью сосредоточен, в движении его запястья рождались первоклассные образцы почարка Лю.
— Прекрасно! — Гу Ханьчэнь тут же захлопал в ладоши, выражая восхищение, и его шутливый вид мгновенно рассмешил старейшину Гу.
— Иди-иди сюда, дай деду взглянуть, — старейшина Гу ласково притянул к себе младшего внука, разглядывая его. В его старых, но влажных от скрытой скорби и умиления глазах читалась нежность: — Эх ты… вылитая твоя мать.
Гу Ханьчэню с самого детства приходилось слышать эту фразу от деда. Раньше она казалась ему невыносимо обидной: кто же не знал, что его мать была первой красавицей Северного Города, за которой ухаживали от восточных ворот до западных, а сравнение с матерью звучало так, будто он похож на девчонку!
Скажи дед такое в прежние времена, лицо Гу Ханьчэня тут же перекосилось бы от злости. Старейшина Гу и сам любил подразнить его этим при каждой встрече, но нынче времена изменились: у нынешнего Гу Ханьчэня за плечами было более чем двадцатилетний жизненный опыт, и он понимал, что старик, глядя на него, просто тоскует по своей бедной покойной дочери.
Отец Гу Ханьчэня был зятем, пришедшим в семью жены, поэтому оба брата носили материнскую фамилию Гу. И хотя они звали его дедушкой, по праву крови он приходился им дедом по материнской линии.
Старейшина Гу всматривался в выражение лица Гу Ханьчэня и с удивлением обнаружил, что на сей раз парень вовсе не рассердился. Сохраняя невозмутимое спокойствие, он лишь улыбнулся, сам нашел место, присел и, повернувшись к деду, спросил: — Зачем вы велели мне вернуться?
Старейшина Гу слегка приподнял бровь, устроился напротив и, глядя на этого своевольного малого, резко сменил тон: — Семья Цзи обладает кое-каким весом в Северном Городе, с какой стати ты выбросил того ребенка из семьи Цзи посреди дороги под дождь?
— Забыл, — даже не задумываясь, ответил Гу Ханьчэнь и пожал плечами. — Захотел и выбросил, стоит ли такая мелочь вашего беспокойства, чтобы еще звать нас обратно и допытываться?
Старейшина Гу молча помолчал пару мгновений, глядя на внука, а затем тяжело вздохнул: — Не рассчитывай, что домашние станут баловать тебя до бесконечности и ты сможешь творить что попало у всех на виду. Что о тебе люди говорят?
— Да пусть говорят что хотят, от безделья маяться! — Гу Ханьчэнь вовсе не принадлежал к тем, кто боялся злых языков. Точнее, прожив две жизни, Гу Ханьчэнь понятия не имел, что такое страх. В деловом мире у него не было соперников, а в Северном Городе он держал в кулаке все.
Чего ему бояться? Ему вообще было нечего бояться!
Хорошая репутация нужна лишь для того, чтобы ее слушали другие, а вот собственное душевное спокойствие — куда важнее. Тех, кто мучает себя ради чужих похвал, Гу Ханьчэнь считал круглыми дураками, самыми настоящими олухами: в этом мире нет ничего важнее собственного счастья.
Впрочем, Гу Ханьчэнь отлично понимал, что столь бунтарские мысли свойственны ему лишь потому, что он — Гу Ханьчэнь, и у него есть право жить столь дерзко и своевольно.
— Старший, ты послушай, что он мелет! Разве так можно? — старейшина Гу резко перевел взгляд на Гу Цзиньсиня. — Ты ему старший брат, почему не урезонишь его? Позволяешь изо дня в день портить репутацию клана Гу в этом Северном Городе!
Гу Цзиньсин открыл рот, но спустя полминуты выдавил лишь: — Вы сами с ним сладить не можете, какая от меня польза? Это вы его избаловали.
— Дерзко! — старейшина Гу в гневе хлопнул ладонью по столу так, что раздался громкий шлепок. Гу Цзиньсин испуганно выпрямил спину, выказывая перед стариком величайший трепет.
Зато сидевший рядом Гу Ханьчэнь невозмутимо лакомился фруктами, попивая чай и развлекаясь со старой трехцветной кошкой, которую держал дед. Вид у него был самый безмятежный, словно происходящее ни капли его не касалось.
— Дедушка, зачем вы все-таки меня позвали? — Гу Ханьчэнь подхватил трехцветную кошку на руки и, поглаживая ее, повторил вопрос.
Поняв, что давить на этого наглеца силой бесполезно, старейшина Гу был вынужден перейти к делу: — Я связался с несколькими зарубежными учебными заведениями. Завтра же отправляйся за границу и объезжай их все по очереди. Выберешь то, которое придется по душе, и с нового учебного года отправишься грызть гранит науки именно в ту страну!
— О, за границу?..
Гу Ханьчэнь ничуть не удивился. В прошлой жизни дедушка точно так же отправил его учиться за рубеж в эти самые дни. По правде говоря, те четыре года за границей прошли куда более вольготно и беззаботно, чем на родине, было неплохо.
Только вот теперь, после перерождения, его главной заботой была вовсе не учеба за границей, а выяснение того, связано ли его возвращение к жизни с Цзи Синьцзэ. К тому же все, что следовало изучить и усвоить в той жизни, он и так уже знал, так что поездка за границу ради учебы стала бы чистой тратой времени и не имела никакого смысла.
Однако расследование дел Цзи Синьцзэ ему придется вести втайне от домашних, иначе с характером деда его попросту скрутят по рукам и ногам и депортируют за рубеж.
Поэтому Гу Ханьчэнь внешне согласился, но в душе в тот же миг принял твердое решение.
Он сбежит из дома!
Прямо сейчас, сию же минуту.
Глубокой ночью, ровно в половине четвертого, в доме Сун Цзыланя, расположенном в пекинском жилом комплексе Дицзин в районе Четвертого кольца, безумно зазвонил телефон с на редкость дурацкой мелодией на звонке.
http://bllate.org/book/31596/3856122
Готово:
