Жун Кай всегда очень завидовал, поэтому первым делом, возвращаясь в Семнадцатую камеру, начинал орать: «Ах, я тоже хочу стать немым со сломанной рукой!»
Думаю, будь на моём месте Хуахуа, она бы наверняка звезданула этой болтливой пасти гипсом, но Хуахуа куда воспитаннее меня — каждый раз она просто пялилась на Жун Кая своими чёрными, как драгоценные камни, глазами. В большинстве случаев Сяо Фэнцзы в этом гляделкином поединке с позором проигрывал, а затем складывал руки в почтительном поклоне и взмолился: «Умоляю, старший, убери этот отвратительный фокус, аж мурашки по коже!»
Жун Кай говорил, что глаза Хуахуа похожи на чёрную дыру, способную засосать человека внутрь.
Мне же казалось, что глаза Хуахуа похожи на волшебное зеркало — такие загадочные и красивые.
Не успел я оглянуться, как снова наступили выходные, и Цзинь Дафу с Чжоу Чэном принялись за старое. По моим ощущениям, эта их забава была пунктуальнее любой телепрограммы.
В бараке после отбоя темно хоть глаз выколи — если, конечно, Жун Кай не включает фонарик. Но он как раз ужасно любил его включать: иногда читал, а чаще просто бестолково водил лучом туда-сюда, так что барак под воздействием этих хаотичных, шальных поисковых прожекторов приобретал сходство с заправской дискотекой.
— Какого хрена маешься дурью, выруби эту дрянь! — порой возмущался Цзинь Дафу, как и сейчас.
— Занимайся своим делом и не лежи поперек дороги, нашёл тоже мне цензора по какашкам, — Жун Кай и не думал сдаваться, потому что прекрасно знал: разгорячённый процессом Цзинь Дафу ни за что не оторвётся от Чжоу Чэна.
И точно, Цзинь Дафу лишь для приличия поворчал и продолжил заниматься тем, чем занимался.
А вот Жун Кай возиться с фонариком перестал, сел на кровати и швырнул его куда подальше. Нагнувшись, этот тип выушил из-под кровати полпакета семечек и принялся их щёлкать. Попутно он бубнил:
— Давай быстрее уже, мне вообще-то спать надо.
Мне как раз было смертельно скучно, а упускать халявную еду я не собирался, так что в наглую втиснулся на кровать к Сяо Фэнцзы и принялся таскать у него семечки.
Снеки в этой тюрьме, не считая сигарет, были самой дефицитной вещью: спрос превышал предложение, так что их порой не удавалось раздобыть даже за деньги.
Жун Каю это не понравилось, и он прижал полупустой пакет к груди, наотрез отказываясь делиться:
— Мать твою, хочешь жрать — покупай сам, нечего на мои зариться!
— Да ладно, не то чтобы у меня денег не было, сегодня съем твою половину пачки, а завтра две верну!
— Правда? — Жун Кай наполовину поверил, наполовину усомнился.
— Да будь ты спокоен на все сто двадцать! — я всё-таки не опустился до того, чтобы надувать ребёнка из-за двух пакетов семечек.
Высыпав пригоршню семечек в ладонь, я вытянул руку вверх:
— Хуахуа, иди семечек пощёлкаем.
Никто мне не ответил, да и на то, что лежало у меня в руке, ноль внимания.
В недоумении я спрыгнул на пол. Даже обуваться не стал, босиком выпрямился во весь рост и заглянул наверх: Хуахуа спала. То ли по-настоящему, то ли притворялась, но разглядеть удавалось лишь затылок, хотя дыхание вроде бы ровное.
На следующий день, в субботу, я спозаранку отправился в лавку и купил два пакета семечек. Прикладывая карту для оплаты, обнаружил, что на счете ИК-карты осталось всего семьдесят восемь юаней. Добрым знаком это не назовёшь, пожалуй, стоило попросить старика перевести мне немного денег. Но с тех пор, как меня перевели сюда из изолятора временного содержания, старик меня ещё не навещал.
Не знаю, перелетели ли мои мозговые волны через высокие стены и электрические ограждения тюрьмы, но в один из дней в начале сентября старик и вправду заявился.
Через стекло я с показной легкостью взял трубку:
— Привет, а вот и я.
Старик смотрел на меня с непроницаемым лицом. Не так, как раньше в изоляторе, когда он мог битый час распекать меня громовым голосом — думается, он и впрямь постарел.
— Похоже, живётся тебе здесь неплохо, — с неожиданным сожалением произнёс он.
— Государственная политика на высоте, увы, разочаровал тебя, — я беззаботно ухмыльнулся, демонстрируя ряд белых зубов.
— Шесть лет, — старик говорил очень медленно, словно обращаясь ко мне, а заодно и бормоча сам с собой. — К тому времени, как ты выйдешь, общество бог весть в во что превратится.
Мне его тревоги показались излишними:
— Да плевать. Как ни крути, людям всё равно нужно жрать и трахаться, тут ничего не изменится.
Выражение лица старика вмиг стало отвратительным — точно я снова опозорил его перед всем светом. Да вокруг же все до одного зеки на свиданиях, каждый сам за себя, кому какое дело до тебя и твоего сынка!
— Как желудок в последнее время? — я сменил тему на менее взрывоопасную. — Ничего холодного или острого не ешь, усек?
В молодости старик страсть как любил приложиться к бутылке, пил буквально наотмашь, в итоге довёл желудок до кровотечений, и по сей день эта болячка нет-нет да и дала о себе знать.
— Никаких проблем, всё отлично, — неизменно отвечал он.
— Ладно, раз тебе плевать на собственное здоровье, я и подавно бессилен. Раньше хоть пытался контролировать, а теперь… Сначала из тюрьмы сбегу, а там посмотрим.
Старик ничего не ответил.
И снова повисло долгое, тягостное молчание.
Я покрутил головой налево-направо и заметил, что остальные норовят за секунду выдать по восемь слов, из-за чего остро почувствовал, насколько мы с батей убыточные компаньоны.
Что ещё, что ещё можно сказать? Я ломал голову так сильно, что едва не выдирал волосы на себе, и наконец, на грани полного исступления, вспомнил о крайне важном деле:
— Точно, присмотри за своими деньгами, тётушка только и ждет момента, а теперь, когда я загремел сюда, она и вовсе губы раскатала.
Старик нахмурился, выражая всем видом полное несогласие:
— Все же родня, чего ты мелочишься. К тому же твоей тётке поднимать двоих детей — дело нелёгкое.
— Детишкам в горных районах приходится ещё труднее, лучше уж им помоги.
Старик снова умолк и лишь пристально уставился на меня — тяжело, с глубоким чувством, так, будто меня сейчас выведут на расстрел и это наш последний взгляд.
Про деньги на карманные расходы я заикаться не стал, но не прошло и двух дней после визита старика, как средства действительно поступили на счёт.
Пожалуй, на свете и впрямь существует незримая ментальная связь, как-никак мы со стариком тридцать лет друг о друга опирались.
После свидания со стариком желание выбраться наружу разгорелось во мне с новой силой. Раньше казалось лишь, что в тюрьме скучно и нет свободы, но теперь это место виделось мне логовом демонов — точь-в-точь концлагерь времён освоения Америки, куда пачками завозили китайских чернорабочих. Я всё чаще ловил себя на том, что механически шагаю у конвейерной ленты, меня снедало глухое раздражение, хотелось взвыть от безысходности.
Моя психика перестала подчиняться телу.
— Фэн Илу, мать твою, ты совсем рехнулся?! Сколько раз тебе повторять, у тебя память как у рыбки?! Если ещё раз такое выкинешь, останешься без ужина и впаяю сверху смену на производстве! — завопил надсмотрщик. На этот раз ему было мало орать издалека, он подлетел вплотную и принялся отчитывать меня лицом к лицу.
В груди полыхнуло пламя, которое требовалось срочно выплеснуть наружу, иначе я бы сгорел заживо.
А придурок сам напросился.
Когда мой кулак врезался ему в лицо, этот сукин сын даже не сообразил, в чём дело, и грохнулся на пол, ударившись затылком. Судя по тому, как долго он не мог подняться, приложился он знатно. Я искренне надеялся, что у него сотрясение мозга, безо всяких на то причин.
Все работавшие у конвейера замерли. Редкое развлечение: даже не имея права свободно передвигаться, они тут же образовали живое кольцо вокруг происходящего.
Заметив неладное, Ю Цинчжоу бросил болтать с коллегой и быстрым шагом подскочил ближе:
— Фэн Илу, какого чёрта ты творишь! Совсем берега потерял! Думаешь, я тебя в карц...
Я верил. И не только верил, но и подкрепил свою веру делом.
Выглядел Ю Цинчжоу с кровью из носа забавно, и я невольно расхохотался.
На меня посмотрели как на умалишённого, а спустя две секунды электродубинка со страшной силой опустилась мне на голову.
К счастью, ток не включили.
Тот самый карцóр на деле представлял собой тесную, низкую одиночку — настолько крошечную, что в ней едва помещалась койка, а выпрямиться в полный рост или вытянуть ноги не было никакой возможности.
Ю Цинчжоу стоял за железными прутьями, и с двумя ватными тампонами в ноздрях вид у него был комичный донельзя.
Только вот смеяться мне расхотелось. Одержимость, обуявшая меня у конвейера, схлынула, и я наконец осознал, что натворил, хотя до сих пор не понимал, какая муха меня укусила.
Ю Цинчжоу произнёс:
— Фэн Илу, ты, похоже, забыл, кто ты такой, так что я напомню. Ты заключённый, а я — надзиратель. Мы находимся под одной крышей, но из совершенно разных миров. В голове всё ещё шумит? Если да, я не против отоварить тебя ещё пару раз, на этот раз под напряжением.
Я моргнул и ответил с непривычной, неподдельной простотой:
— Уже не шумит, я всё уяснил.
— Так-то лучше, — Ю Цинчжоу дёрнул воротник рубашки, будто здешний воздух его душил. — Пять суток карцера — самый мягкий приговор, радуйся, что легко отделался.
Проводив взглядом Ю Цинчжоу, я услышал, как за железной решёткой со щелчком захлопнулась дверь. Весь карцер погрузился в полумрак: ни окон, ни лампочек, лишь наверху чернело крошечное вентиляционное отверстие, пропускавшее скудный полосок света.
Спустя много лет, вспоминая те пять дней, я всё ещё чувствовал себя неуютно всем телом. Повернись время вспять, я бы ни за что не стал бить того надсмотрщика, не говоря уже о Ю Цинчжоу. Но Жун Кай утверждал, что даже вернись время назад, я поступил бы точно так же, потому что переживал состояние, знакомое каждому арестанту — приступ исступления от внезапной утраты свободы. Кто-то калечит себя, кто-то — других, я же относился ко второй категории, хотя Сяо Фэнцзы подводил всё это под единое определение: тюремный синдром.
Глава 8
Карцер — отличное место для возвращения в нормальное состояние. На вторые сутки у меня ломило поясницу, всё тело ныло, мышцы сводило судорогой, и при этом зудело непреодолимое желание врезать Ю Цинчжоу ещё разок. Черт побери, я ведь первоходец, с какого перепугу мне с порога устраивают столь суровые испытания!
http://bllate.org/book/31527/3847297
Готово:
