— Выпей немного воды.
Его тон был столь равнодушным, будто он говорил: «Сегодня погода неплохая».
Ци Янь ошеломленно посмотрел на эту бутылку, а затем перевел взгляд на Лу Яньюй.
На горлышке всё еще сохранялось тепло тела Лу Яньюй и едва уловимый, присущий только ему чистый запах.
В этот момент мозг Ци Яня окончательно отключился.
Вся его ярость, все унижения, вся колючесть перед лицом этого простейшего, проще некуда, поступка Лу Яньюй в один миг рассыпались в прах.
Он не знал, как поступить.
Взять ее или продолжать сыпать оскорблениями?
Если взять, будет ли это считаться капитуляцией? Будет ли это признанием собственного поражения?
А если не брать, то под каким предлогом отказаться от этой… воды, пропитанной извинением и неуклюжей добротой?
Окружавшие их одноклассники тоже были ошеломлены этой сценой и лишились дарза речи. Они смотрели, как вечно безупречный Лу Яньюй берет воду, из которой пил сам, и протягивает ее Ци Яню, только что поливавшему его последними словами.
Эта картина казалась до нелепости абсурдной — точь-в-точь немая сцена.
Ци Янь и Лу Яньюй так и замерли друг напротив друга под всеобщими взглядами.
Один протягивал, другой не принимал.
Время, казалось, в этот миг растянулось.
В конце концов Ци Янь первым сдал позиции.
Он не стал брать бутылку, а вместо этого, словно потерпевший поражение петух, резко развернулся и, хромая и не оглядываясь, зашагал к выходу с волейбольной площадки.
Он сбежал.
Он не смел оставаться дольше.
Он боялся, что если задержится еще хоть на секунду, то его прочная оболочка, выстроенная из ненависти и комплекса неполноценности, окончательно расколется.
Лу Яньюй проводил взглядом его спасающуюся бегством спину и беспомощно вздохнул.
Он опустил руку и поставил бутылку воды на скамейку у беговой дорожки.
Затем он тоже развернулся и ушел.
На опустевшей площадке остались лишь остолбеневшие одноклассники да бутылка воды на скамейке, хранившая тепло и ставшая свидетелем безмолвной войны.
С момента того противостояния на спортивной площадке Ци Янь стал еще более молчаливым и угрюмым.
Он походил на молодого альфу, у которого отняли территорию и которого оскорбили сородичи, вынужденного забиться обратно в свое единственное убежище — рисование. В этом мире, сотканном из линий и цветов, ему не нужно было терпеть тычки бета-осуждения или ощущать чужие, исполненные агрессии и оценивающие взгляды альф.
Тот набор цветных карандашей, что купил Лу Яньюй, и спрятанный под кроватью старый альбом для набросков стали его последним рубежом обороны от этого жестокого мира. Он больше не думал об оценках, не думал о будущем — лишь глубокой ночью, при тусклом свете настольной лампы, возводил кистью собственное, недоступное никому королевство.
Он рисовал с большим усердием и фанатизмом, чем когда-либо прежде. Мир на бумаге был его единственной отдушиной. Там полыхало небо, крушились звезды, и в борьбе за то, чтобы коснуться луны, извивались сухие деревья посреди руин. Его феромон альфы из-за этого предельного творческого напряжения тоже стал нестабильным: поначалу утонченный и далекий аромат орхидей теперь из-за сильнейшего угнетения и тоски напоминал увядающие в холодную ночь цветы — с легкой, гниловатой и сердцераздирающей прохладой.
А тот набор для рисования служил оружием в развязанной им безмолвной войне.
Однако он не ожидал, что эта война будет насильственно прервана столь унизительным образом.
Шел обычный вторник, последним уроком стояло самообразование. Ци Янь, как обычно, прятался в углу самого заднего ряда класса, опустив голову и выводя что-то карандашом в альбоме. Он увлекся рисунком настолько, что даже не заметил звонка с урока.
— Ци Янь, пошли, в столовую! — сидевший позади Ян Чжоу хлопнул его по плечу.
Словно очнувшись ото сна, он машинально захлопнул альбом, сунул его в ранец и в спешке последовал за толпой из класса.
Он совершенно забыл о коробке новых цветных карандашей, оставленной в ящике парты.
Вернувшись вечером в комнату и собираясь приступить к своему ежедневному ритуалу, он обнаружил, что набор для рисования пропал.
Его сердце резко ухнуло вниз.
Он тут же бросился обратно в класс. Сейчас помещение было совершенно пустым, и лишь лучи закатного солнца падали через окна на пол пятнами пестрого света и тени.
Ящик его парты был пуст.
Дорогой набор цветных карандашей исчез бесследно.
В голове Ци Яня раздался звон, и всё заволокло белой пеленой.
Его украли?
Эта мысль заставила его кровь застыть в жилах. Это была не просто коробка карандашей, это… это подарок Лу Яньюй. Овеществленный символ всех его противоречий, борьбы и тайных помыслов. Проявление доброй воли со стороны другого сильного альфы, чьих мотивов он до сих пор не мог понять.
Словно безумный, он принялся рыскать по классу: под партой, под стульями, у учительской кафедры… он перевернул каждый уголок.
Ничего.
Совсем ничего.
Когда он уже почти отчаялся, в мусорной корзине у задней двери класса он заметил знакомый предмет.
Это была крышка от коробки с цветными карандашами.
Его сердце словно сжало невидимой рукой, едва не остановившись. Дрожащими руками он вытащил из урны пустую коробку.
А затем он увидел.
На дне корзины валялась куча «трупов».
Те цветные карандаши, что служили ему оружием и были дороже сокровищ, теперь превратились в обломки деревянных палочек разной длины. Грифели были сломаны, корпуса растоптаны в пыль, а красный, синий, желтый… цвета, некогда способные сотворить целый мир, теперь походили на застывшую лужицу уродливой крови, смешанную с кожурой и бумажным мусором.
Еще сильнее тошнило от того, что в воздухе всё еще витал чуждый феромон другого альфы — дешевый табачный дух, полный презрения и злобы.
Это был вызов.
Открытая и наглая провокация, направленная против территории и достоинства другого альфы.
Ци Янь опустился на колени перед этим хаосом, чувствуя, как вместе с ним размалывается в пыль его собственная душа. Его и без того придавленный орхидейный феромон мгновенно вышел из-под контроля, растекаясь густым туманом: это был уже не утонченный аромат, а горькое, увядающее дыхание, пропитанное отчаянием и гневом.
Кто?
Кто это сделал?
Он вспомнил дневных альф из класса, которые забавлялись издевательствами над другими. Раньше они высмеивали его за женоподобность, за то, что он не тем занимается, и особенно за этот «не похожий на альфийский» печальный запах. Неужели это они?
Ледяное пламя, смешанное с гневом и жаждой убийства, поднялось от подошв его ног прямо к макушке.
Он резко вскочил, сжав кулаки так, что ногти глубоко впились в ладони. Ему хотелось броситься вон отсюда, отыскать тех людей и самыми первобытными, жестокими методами заставить их заплатить.
Но что он мог поделать?
Разве мог он, альфа с нестабильным феромоном, тягаться с ними? К тому же, какие у него доказательства? Он даже вслух не мог произнести имя подозреваемого.
Огромное чувство бессилия и унижения накрыло его волной. Он чувствовал себя шутом, с которого содрали железы и выбросили в снег — все смеются над ним, все измываются, а у него нет сил даже на сопротивление.
Молча он стал подбирать «останки» карандашей, кусочек за кусочком, складывая их обратно в расколотую коробку.
Затем, прижимая ее к груди, как мать мертвого ребенка, он шаг за шагом побрел домой.
В ту ночь он не рисовал.
Он просто сидел в темноте, прижимая к себе эту коробку, просидев так всю ночь. Его феромон то неистовствовал, то погружался в мертвую тишину, превращая всю комнату в увядающий сад орхидей.
На следующий день Ци Янь явился в школу с двумя огромными темными кругами под глазами. Его взгляд напоминал стоячую воду — ни единой ряби. Феромон тоже угас до предела, словно его насильно подавили. Он больше ни на кого не смотрел и ни до чего не касался, лишь сжавшись внутри еще более прочной и холодной оболочки.
Он думал, что на этом всё и закончится.
Он не знал, что безмолвная война уже исподволь разгоралась там, где он даже не предполагал.
Лу Яньюй первым заметил неладное.
Пусть он почти не общался с Ци Янем, но машинально выхватывал взглядом ту ссутулившуюся фигурку в углу. Он увидел пустые глаза Ци Яня и исходившую от него мертвящую ауру, густую настолько, что от нее веяло холодом, сильнее прежнего. А главное — он почуял запах.
Он уловил подавленный, еле уловимый и разбитый аромат орхидей, исходящий от Ци Яня. А еще — оставшийся со вчерашнего полудня возле задней двери класса чуждый запах дешевого табака, полный вызова.
Будучи альфой высшего уровня, Лу Яньюй обладал невероятной чувствительностью к феромонам, превосходящей возможности обычных людей. Его собственные чистые и холодные феромоны, подобные гиацинтам после дождя, позволяли улавливать малейшие колебания эмоций.
В обеденный перерыв он заглянул в уборную и случайно услышал, как те самые задиристые альфы самодовольно хвастаются в кабинках:
— Черт, а карандаши у этой бабы оказались на редкость прочными, я их полдня растаптывал, пока сломал.
— Ты видел его мину? Ха-ха, будто отец родной помер!
— Подумаешь, палочки какие-то! Ишь как трясся над ними. В следующий раз увидим, как он рисует — альбом нафиг порвем!
Лу Яньюй стоял перед умывальником. В зеркале отражалось его абсолютно бесстрастное лицо.
Однако на дне его глаз залегла вечная, нетающая ледяная корка. Его мощный, чистый и прохладный феромон горного гиацинта беззвучно, но с огромным давлением заполнил пространство. Воздух в туалете словно застыл, и дешевый табачный дух под натиском его феромона почти полностью исчез.
Он открутил кран, и ледяная вода хлынула на руки. Он мыл их долго и тщательно, будто смывая невидимую грязь.
Затем он перекрыл воду, достал телефон и отправил сообщение.
http://bllate.org/book/31372/3825216
Готово:
