Согласно старому календарю, сегодня был на редкость удачный день: благоприятный для поездок, вступления в новую должность, накопления богатства и заключения браков.
Проснувшись спозаранку, этот ван немного привел себя в порядок: заколол волосы, набросил парадные придворные одежды и бросил взгляд в медное зеркало. Из него на меня смотрел лихой, непринужденный и поистине незаурядный красавец.
Засунув в рукав написанное накануне прошение об отставке, этот ван погладил себя по подбородку и отправился на утреннюю аудиенцию.
Верно, сегодня этот ван шёл в отставку.
Когда тебя целыми днями подозревают во всех смертных грехах, а время от времени еще и устраивают покушения, быть ваном — такое унизительное занятие! Я твердо решил с этим завязать.
Я прибыл в тронный зал и заметил, что те, кто еще мгновение назад весело переговаривался, вдруг разом умолкли. Придворные дружно шарахнулись в стороны, пытаясь держаться подальше от меня — этого бунтаря и вероломного чиновника.
Кто-то украдкой одарил меня льстивой улыбкой, но тут же получил от соседа увесистый подзатыльник, возвративший его лицу выражение суровой праведности.
К счастью, кожа у этого вана толстая, так что неловкости я не почувствовал. Я шагнул вперед, сложил руки в приветствии и по очереди обратился ко всем присутствующим:
— Канцлер Чжао, министр Хуан, помощник министра Лю, уважаемые сослуживцы, доброго вам утра?
— Доброго, — рассеянно отозвались те и отступили еще на пару шагов, смертельно боясь, что из-за столь близкого соседства их сочтут приспешниками продажного князя.
Ладно уж, все они — верные слуги, преданные своему государю. С такой неподкупной и несгибаемой командой чиновников, которые не боятся никакой власти, этот ван мог уйти со спокойной душой.
Впрочем, среди этой толпы упрямцев нашлось по меньшей мере одно «паршивое овцо», выбивавшееся из общего ряда — например, помощник министра Пэнал-бу Яо Шуюнь.
На его от природы прелестном лице играла похотливая улыбка. Строя мне глазки, он протянул:
— Что-то у вашего высочества вид сегодня утомленный. Уж не заглянули ли вы минувшей ночью в какой-нибудь весёлый квартал, дабы насладиться цветами и ивами, усладив плоть до головокружения?
Наслаждаться цветами и ивами этот ван еще бы смог, а вот услаждать плоть — уже нет. Человеку, лишенному всякой чувствительности, неведомы радости постельных утех.
Такие дела вполсилы и делать-то неинтересно.
Этот ван махнул рукой и ответил ему:
— Не выдумывай лишнего, этот ван к тебе хранит преданность до гроба.
Услышав это, он расцвел так пышно, что стал похож на усыпанное цветами дерево груши, а ветви на его макушке так и затряслись от смеха:
— Какая редкость, что ваше высочество столь глубоко привязаны к скромному чиновнику! Мне нечем отплатить за такую любовь, так, может, позволите мне раздеть ваше высочество?
Размечтался! — мысленно фыркнул этот ван.
Этот Яо Шуюнь, всего-навсего чиновник второго раунда с приставкой «под», смел шутить со мной в таком тоне лишь потому, что мы выросли вместе, можно сказать, в одних штанах. Резиденция князя Сян и его Резиденция Яо стояли друг напротив друга, и два сорванца одинакового возраста с малых лет были неразлучны.
Я слыхал, что мой покойный отец в детстве частенько возился в грязи голышом вместе с его батюшкой. Теперь один из них ушел из жизни, а второй ушел в отставку, оставив нас с Яо Шуюнем продолжать бесстыдствовать при дворе и составлять эту неразлучную парочку.
Возможно, мы и впрямь слишком сдружились, да к тому же обоим уже подбиралось к тридцати, а жен мы так и не завели, из-за чего при дворе поползли слухи, будто мы предавались однополой любви.
Стоило нам случайно вместе явиться на утреннюю аудиенцию, как окружающие осыпали нас самыми разномастными взглядами и выражениями лиц.
Словно прошлой ночью у нас и впрямь что-то произошло.
В нашей предполагаемой связи было столько же толку, сколько и несправедливости. Я просто не испытывал влечения к женщинам, так что отсутствие брака меня ни капли не волновало; Яо Шуюнь же испытывал влечение абсолютно к любой женщине и никак не мог определиться, которая ему нужнее.
На нашем месте кто-нибудь другой за такую порчу репутации непременно стал бы оправдываться. Но мы — люди не из робкого десятка: мы беззастенчиво строили друг другу глазки прямо на аудиенции, обменивались многозначительными взглядами, отпускали сальные шуточки и занимались исключительно богомерзкими делами, подрывающими общественную мораль. Седые старики-сановники от злости топорщили бороды, но поделать ничего не могли, и на душе от этого становилось несказанно легко.
Раз уж репутация продажного чиновника за мной и так закрепилась, чего бояться слухов о любви к мужчинам?
Пока мы препирались и подшучивали друг над другом, Яо Шуюнь извлек из пазухи шелковый платок. Развернув его, он продемонстрировал мне украшение для веера из кровавого нефрита и произнес:
— Ну вот, тот кровавый нефрит, о котором ты вечно твердил, я для тебя раздобыл. Вырезать из него нефритовую подвеску оказалось бы маловато, так что я велел мастерам сделать для тебя украшение на веер.
Мое лицо озарилось радостью, и я уже протянул руку, чтобы взять подарок, как он предупредил:
— Только сразу оговорюсь: эту вещицу расхитители гробниц выкопали из могилы князя Ци, прямо из горла погребенной там наложницы. Говорят, нефрит этот с дурным душком, нечистый, несет в себе зловещую ци, и если носить его постоянно, хозяину не поздоровится.
— Вот как. — Я взял кровавый нефрит и поднес к лучам восходящего солнца. Камень был чистым на просвет, с четкими прожилками, в глубине которых угадывались едва заметные кровавые всполохи. Предавшись радости, я не придал значения его предостережению и лишь бросил: — Благодарю.
Он усмехнулся:
— Ваше высочество изволит шутить.
Вскоре в тронном зале появился Янь Цзю. Заняв свое место, он обвел придворных переливчатыми фениксиными глазами и произнес:
— Дорогие подданные, доброго вам утра.
— Ваше Величество, десять тысяч лет жизни! — поспешно опустившись на колени, вразнобой прокричали собравшиеся.
— Поднимайтесь, — Янь Цзю махнул рукой, являя собой образ преисполненного величия императора. Его личико за последние два года заметно вытянулось и возмужало, растеряв прежнюю юношескую робость и неуверенность и приобретя куда больше зрелости.
Только вот ребенок этот вырос слишком утонченным: с персиковым румянцем на щеках и точеными бровями и глазами — он смотрел на любого так, будто воспылал к нему глубочайшими чувствами.
Благодаря этому весеннему, обволакивающему взгляду, сулящему скорую гибель от избытка чувств, толпа чиновников словно с цепи сорвалась: они наперебой рвались пожертвовать ради него своими головами и стояли насмерть до самого конца.
Не будь у этих министров законных жен, этот ван и сам бы засомневался, кто из нас на самом деле предпочитает мужчин.
Тут все поднялись с колен, но этот ван продолжал стоять на коленях, изображая из себя повинную голову:
— Император, у вашего слуги есть дело к докладу.
Янь Цзю перевел на меня взгляд:
— Какое дело? Говори с места.
— Ваш слуга дерзает... — не вставая, я достал прошение об отставке и протянул перед собой. — Я помышляю сложить с себя полномочия и прошу императора удовлетворить мою просьбу.
Брови Янь Цзю сошлись на переносице, и он спросил:
— С чего вдруг... такой внезапный...
Этот ван приподнял прошение чуть выше:
— Император, ваш слуга долго размышлял об этом: ныне внутри страны нет смут и мятежей, а вовне — сильных врагов, чиновничество честно несет службу, простой народ живет в мире, а император проявляет усердие в управлении государством и вершит великие дела. Ваш слуга — человек с изъяном, от моего пребывания при дворе не будет особой пользы. Не лучше ли мне сложить с себя все должности и остаться в поместье: писать тушью картины, упражняться в каллиграфии да коротать дни праздным увальнем.
Янь Цзю прищурился. Весенний мартовский ветерок мгновенно исчез, сменившись леденящей бурей на лице:
— А если... Я не позволю?
— Умоляю императора о милости, — я склонил голову и припал к полу, долго не поднимаясь.
О горе мне, о печаль!
Другие чиновники просятся в отставку со словами о продажности и гнилости чиновничьего аппарата.
Этот же ван просился в отставку как раз потому, что чиновничий аппарат оказался слишком чист!
В нем просто не оставалось места для такого великого мерзавца, как я!
Мое внезапное заявление грянуло подобно грому среди ясного неба и ошеломило многих.
Придворные вокруг заволновались, зашагали туда-сюда, несколько раз порываясь выйти из рядов, но в нерешительности останавливались — судя по всему, им было что сказать.
Про себя я подумал: неужто этот ван внезапно проявил твердость и обозначил свою позицию, из-за чего эти люди наконец-то с опозданием разглядели за моим легкомысленным фасадом чистую, непорочную душу и теперь собираются уговорить меня остаться?
Раз так, должен ли этот ван поломаться для виду и уступить гласу народа? Или же проявить твердость духа и гордо удалиться?
Как выяснилось, этот ван слишком много о себе возомнил!
Канцлер Чжао сделал шаг вперед и произнес:
— Император, этот слуга также считает, что князь Сян совершенно не создан для государственной службы. В нашем государстве Великое Янь с давних пор действуют четкие законы: лица с физическими увечьями не имеют права занимать посты при дворе. К тому же сам князь Сян признался, что равнодушен к государственным делам. Не лучше ли пойти ему навстречу, лишить титула и отправить в поместье отлеживаться?
У этого вана дернулось веко. Все шло совсем не по плану! Я просил лишь об отставке с должности, но ни слова не говорил о лишении титула! Не надо тут самовольничать и рубить с плеча!
В поместье еще несколько сотен ртов ждали, пока я их прокормлю.
— Император! — стоило одному подать пример, как вперед выступил министр финансов: — Этот слуга тоже считает, что князю Сян по состоянию здоровья не следует продолжать службу при дворе. Лучше позволить ему вернуться в резиденцию и как следует отдохнуть.
— Император! — в следующую секунду все министры дружно рухнули на колени и хором затянули: — Мы, ваши слуги, умоляем императора разрешить князю Сян сложить полномочия и выйти в отставку!
Этот ван едва не разрыдался от избытка чувств: да они же просто алчут выпроводить меня взашей!
А ведь я всегда относился к людям по-доброму, вел себя скромно и учтиво — кто бы мог подумать, что меня так ненавидят!
Но и это было еще не все. Заметив, что удачный момент нельзя упускать, чиновники наперебой принялись сгущать краски и строчить на меня доносы:
— Император, не говоря уже о том, что князь Сян от рождения калека и не годится для государственных дел, он неоднократно выказывал неуважение к императорской власти — уже этого достаточно, чтобы не оставлять его на службе!
— Не далее как несколько дней назад, во время празднования дня рождения вдовствующей императрицы, князь Сян напился и из лени решил справить малую нужду прямо в Императорском саду! Он совершенно не ставит ни во что святыни императорского двора!
— Князь Сян вечно позволяет себе сальные шуточки в адрес дворцовых служанок и ведет себя крайне фривольно. В каждом его слове и поступке нет ни капли той скромности и осмотрительности, что подобает государственному мужу!
— А вчера придворные повара сказывали: князь Сян тайком прокрался на императорскую кухню и спер две куриные ножки Его Величества вместе с тарелкой пирожных с османтусом! Какая распущенность!
— Да что там вчера! Прямо сейчас у князя Сян нет и намека на приличествующую аудиенции дисциплину: в присутствии Сына Неба он ковыряется в носу!
Этот ван: […]
Такое лучше даже не обдумывать — от одной мысли мороз по коже.
Только представьте: за тем, как вы справляете нужду, кто-то тайком подглядывает; пока вы шепчете нежности, кто-то подслушивает за углом; куда ни двинься — везде хвост, и даже за ковырянием в носу следят, чтобы доложить императору.
Какая же это глубокая любовь, переходящая в жгучую ненависть!
Впрочем, добиться своего им все равно не позволили.
Янь Цзю оборвал все споры фразой: «Страна не может ни дня прожить без государя, а Я — ни дня без дяди», — и отклонил мое прошение.
Придворные тут же принялись колотить себя в грудь и голосить так громко, будто усопший император воскрес только для того, чтобы умереть во второй раз.
После аудиенции Янь Цзю заметил, что я не спешу уходить, смягчился и сказал:
— В последнее время при дворе дел немного. Если дядя устал, отдохни пока. Только... — он едва заметно сжал кулаки, — не оставляй Меня надолго.
Я помедлил и был вынужден кивнуть:
— Хорошо.
Уходя, этот ван обернулся на Янь Цзю.
Снаружи залитый солнцем день сиял вовсю, но лучи не могли пробиться в тот маленький уголок, где сидел он. Этот ребенок одиноко забился в тень, провожая взглядом уходившего из тронного зала меня — одинокий и исполненный тоски силуэт.
Он явно не хотел меня отпускать, но положение обязывало сохранять лицо.
Что поделать, раз уж один из нас — государь, а другой — подданный.
По правде говоря, те министры тоже были правы в одном: я действительно плевать хотел на субординацию и ни в грош не ставил императора.
Этого сорванца я вырастил своими руками: когда он был крошкой, он мочился мне на колени, позже — усаживался ко мне на шею ловить птичьи яйца, а когда на душе скребли кошки, являлся в мое поместье объедать меня до нитки, и если у него кончались деньги, бесстыдно клянчил их у меня...
Почему-то в те времена никто не толковал мне о разнице между государем и слугой.
Только вот те дни уже не вернуть.
Пройдя через кровавую междоусобную борьбу за престол, этот мальчишка воссел на обагренный кровью трон. Его характер стал куда более зрелым и сдержанным, и он больше не выказывал радости и гнева столь открыто, как прежде.
Словом, он перестал быть таким милым, как раньше.
http://bllate.org/book/31333/3820718
Готово:
