Убийство медведя и встреча с боровком
Обезьяна, увидев приближающегося Саньцзана, мысленно выругалась, а затем перевела взгляд на Белого Дракона. Тот прекрасно всё понял и произнес:
— Учитель по дороге случайно встретил волка-ёкая и уже препроводил его в мир иной.
Подразумевалось, что едва они выступили из монастыря, гнев Учителя был необычайно силен, но благодаря волку-ёкаю буря частично утихла, так что Старший соученик мог не опасаться за свою шкуру.
Черный ёкай, услышав, что волк-ёкай уже отправлен на перерождение, воспылал яростью и исполнился жгучей скорби: оба его верных друга пали от рук этой троицы прямо у него на глазах. Теперь никакие сказочные сокровища и несравненная красота не могли исправить его настроение. Издав яростный рев, он бросился вперед, сжав в руке черное колющее копье.
Обезьяна уже занесла было палицу для ответного удара, но Белый Дракон схватил ее за руку и оттащил в сторону. Обезьяна жутко недовольно скривилась, однако Белый Дракон шепнул ей на ухо:
— Учитель ждал целое утро, так что Старшему соученику незачем лезть на рожон.
Обезьяна оглянулась на Саньцзана: монаха и ёкая уже сцепились в схватке. Этот ёкай на редкость хорошо подходил под норов Саньцзана — они дрались без применения магии, полагаясь исключительно на грубую физическую силу. Неудивительно, что он смог целый день сражаться на равных с этой вечно нетренированной Обезьяной!
Саньцзан тоже не смел прилагать всю силу: в его памяти еще звучали слова Гуаньшиинь, и он смертельно боялся сгоряча прибить ученика без лишних слов. Тогда этот неоплаченный грех легком бы грузом прямо на него — всё равно что тюремный надсмотрщик, забивший заключенного до смерти: пусть тот и совершил тягчайшее преступление, но на страже всё равно повиснет обвинение в убийстве невиновного.
Однако отыскать столь мастеровитого ёкая в наши дни было непросто, и Саньцзан неожиданно для самого себя проникся к нему долей симпатии. Эта симпатия отдаленно напоминала отношение рыбака к пойманной живой и бойкой рыбе, которая еще способна побрыкаться. Два ученика стояли рядом: сначала они недоумевали, почему Учитель бьет так слабо и оставляет столько брешей в защите, но вскоре сообразили, что этот ёкай, возможно, станет их будущим младшим соучеником. Обезьяна сжала зубы, глядя на них, и подумала: у этого ёкая шкура толстая да жесткая, только бы он из-за этого не оказался выше меня, дедушки!
Саньцзан с видимой теплотой и фальшивыми любезностями провел с ёкаем несколько десятков обменов ударами. Ёкай несколько раз пытался обратиться черным вихрем и сбежать в пещеру, но оба ученика вели себя на редкость толково: они сами встали у ворот и перекрыли вход так плотно, что туда не пролетела бы даже муха или комар, не говоря уже о черном вихре. Шло время, и слабые места ёкая обнажились со всей очевидностью. Саньцзан наконец понял, почему этот черный ёкай смог продержаться против Обезьяны столь долго: причина крылась в том, что при всей своей прыти ёкай обладал отвратительной выносливостью. По сравнению с Обезьяной он явно проигрывал. Саньцзан мгновенно потерял всякий интерес к битве, а видя, что Гуаньшиинь всё не появляется, решил, что этот ёкай ничейный, и церемониться перестал.
Поделом же этому черному ёкаю! Догадываетесь, каков был его истинный облик?
Не прошло и нескольких часов с тех пор, как Саньцзан прижал его к земле, как черный ёкай уже не мог удерживать человеческий облик: его лицо и черты тела постепенно превратились в черного медведя-демона. Фигура его стала мощной, крик — пронзительным, а когти сверкали белизной, когда он бросился на Саньцзана. Саньцзан, разумеется, не собирался с ним любезничать. Он уже занес Монашеский посох, намереваясь единым ударом отправить ёкая на запад, как вдруг из полумрака позади раздался встревоженный окрик:
— Учитель, пощадите!
Стоявшие у входа непутевые ученики среагировали мгновенно: один бросился вперед и оттащил ёкая, а второй налетел на Учителя, заключив его в объятия (Саньцзан едва не отправил его на небеса случайным ударом), и завопил:
— Учитель, остановитесь! Младший соученик ни в чем не виновен!
Гуаньинь в полушаге от них с застывшей на лице натянутой улыбкой поспешно произнесла:
— Укун, Третий Принц, о чем вы говорите? Этот демон — вовсе не ваш младший соученик.
Едва смолкли ее слова, как оба тут же разомкнули объятия. С прохладцей в голосе один произнес:
— Вот как? Раз этот негодяй творит злодеяния, значит, он нам не соученик.
А второй добавил:
— Учитель, продолжайте.
Саньцзан не удостоил их взглядом. Пусть этот медведь и не станет его будущим дешевым учеником, раз уж Гуаньинь явилась сюда не просто так... Он сперва вырубил бросившегося на него черного медведя одним ударом, а затем отвесил поклон Бодхисавтэ в небесах и спросил:
— Забрать с собой?
Эти три слова разили прямо в цель — впрочем, и в будущем во время многих событий Саньцзан неизменно сводил появление Гуаньинь именно к этой фразе.
Гуаньинь приняла строгий вид и произвела:
— Вы не знаете. Этот черный медведь в прошлых жизнях был человеком и накопил великие заслуги. Из-за безобразной внешности он терпел издевательства деревенских негодяев, которые твердили, что лицо у него безобразно, как у ёкая, и от него всё равно никакого толку. Он умер в ранние годы, и даже после смерти с него содрали шкуру, топча ее бесчисленное количество раз. Нерастраченная злоба обратила его в ёкая, и он охотно сдирал лица с чужих красавиц. Прежние заслуги и грехи уравновесили друг друга, так что его можно назвать несчастным... После горы Лоцзя некому сторожить обитель, я заберу его в стражи горы.
Стоявшие внизу один человек и два ёкая думали каждый о своем. Саньцзан рассудил, что раз он уже задал медведю хорошую трепку, то передача его Гуаньинь равносильна перерождению. Обезьяна подумала: к счастью, он не будущий младший соученик, а то хобби сдирать чужие лица — не то, о чем стоит хвастаться; неужели он таскался бы за монахом и, стоило тому побить одного ёкая, принимался сдирать кожу с каждого понравившегося? Белый Дракон же радовался, что вокруг и без того полно извращенных ёкаев, а тут еще один такой же монах впридачу — по крайней мере, в совместном пути чем меньше попутчиков, тем лучше. Все трое испытали тайное облегчение и хором отдали должное Гуаньинь.
Саньцзан отыскал свою Кашая. Гуаньинь омочила ивовую ветвь в нектаре и легко окропила ризу, после чего та вернула свой первоначальный вид. Изысканность ничуть не убавилась, а буддийское сияние лишь усилилось, из-за чего Саньцзан стал похож на ходячую гигантскую человеческую приманку, созданную специально для того, чтобы заманивать нечисть со всех окрестных тысяч ли.
Простившись с Гуаньинь, троица забрала поклажу и продолжила путь. Так они шли еще дней семь-восемь по диким горам и глухим лесам. Запасы сухих пайков, приготовленных в том монастыре, давно подошли к концу, и им пришлось вернуться к прежней суровой жизни на подножном корме и лесных травах. Обезьяна и вовсе глядела во все глаза, высматривая что-то вдалеке, и наконец усердие воздалось по заслугам: ближе к вечеру одного из дней они увидели вдали деревушку. Обезьяна подпрыгнула в воздух, огляделась по сторонам, с диким восторгом сорвалась вниз и, ухватив Саньцзана за руку, потащила их ночевать в селение.
Но стоило троице путников ступить в деревню, как они заметили спешащих куда-то деревенских девушек в крестьянских нарядах, которые на всех парах бежали вглубь селения. Чем дальше они продвигались, тем больше встречалось девушек. Все они были накрашены, с ярким румянцем на щеках и подведенными губами, сбивались в кучки и, охваченные диким волнением, облепили оба края дороги, звонко щебеча, будто поджидая кого-то.
Саньцзан и его спутники растерялись. Сначала они подумали, что это какой-то местный праздничный ритуал, и решили, что нравы здешних деревенских девиц на редкость свободны и они не обременены излишней скромностью, а потому тоже пристроились сбоку в ожидании процессии. Но когда визг девчат достиг предельного накала, они увидели показавшегося в конце улицы всадника на рослом коне.
Мужчина был облачен в глубоко синие одежды, держался прямо, без короны на голове — его черные волосы свободно рассыпались по плечам. На губах блуждала ленивая, донельзя пренебрежительная улыбка, казалось, даже в глубине его глаз таился смех. Он молча глядел на залившиеся краской стыда и визжащие по обочинам лица девиц, словно разглядывая что-то в толпе. Мужчин в деревне, судя по всему, почти не осталось, и присоединяться к встречающей толпе никто не желал. На этом фоне троица путников выглядела на дороге несколько инородно. Взгляд всадника скользнул по ним, задержался и замер.
Мужчина легко спрыгнул с коня, не потревожив ни единой складки на одежде. Его улыбка вмиг сменилась искренним выражением, уголки рта приподнялись, источая неисчерпаемое очарование, и он отвесил Саньцзану вполне пристойный буддийский поклон.
— Скажите, Учитель, не доводилось ли нам где-нибудь встречаться раньше? До того вы мне знакомы! Не заглянете ли ко мне в усадьбу отдохнуть?
Обезьяна сбоку не выдержала и презрительно фыркнула:
— Учитель, да это же просто умственно отсталый.
Белый Дракон промолчал, но едва заметно кивнул.
Мужчина же не удостоил их и малейшим вниманием — его взгляд был прикован исключительно к Саньцзану. Губы Саньцзана сжались в тонкую линию, в глубине его глаз плескалось предельное раздражение. Уши закладывало от визга ничего не смыслящих деревенских девок, от которого они едва не глохли, а этот наглец смел еще и надвигаться ближе. Не оставалось ничего иного, как опереться правой рукой о Монашеский посох, сложить пальцы левой в жест и прочитать буддийское изречение.
Это «Амитабха» беззвучно, подобно водяной ряби, разошлось во все стороны. Восхищенный щебет девиц вмиг оборвался. Сам мужчина словно уперся в невидимую преграду за тысячу ли от них; он помедлил с ответом, но вдруг резко развернулся, вскочил в седло и прокричал на ходу Саньцзану:
— Эй, монах! Мы еще встретимся!
Когда мужчина наконец скрылся, троица обменялась многозначительными взглядами. Белый Дракон неуверенно произнес:
— Тот человек... у него случаем не два уха на макушке пробивались?
Саньцзан, ощущая, что его личное пространство грубо нарушено, пребывал в отвратительном настроении и холодно бросил:
— Какая это нахрен личность? Чистой воды боров!
Обезьяна и Белый Дракон мысленно вознесли хвалу Будде за упокой той свиньи, что имела наглость явиться перед очами Саньцзана и еще смела к нему приставать, и искренне понадеялись, что смерть ее будет легкой и она скорей переродится.
http://bllate.org/book/31298/3815540
Готово:
