Так называемый большой дом представлял собой сбитую наскоро хижину. Это было жалкое жилище, чей каркас соорудили из толстых, в человеческую руку, древесных стволов, а крышу и четыре стены натянули из расправленных шкур.
Поскольку работа была грубой, кору на стволах даже не зачистили, лишь кое-как обрубили лишние ветки. От дождевой эрозии кора приобрела мрачный черноватый оттенок, а во многих местах покрылась мхом, так что изначальный цвет угадать было уже невозможно.
Мало того, столбы между собой явно просто стянули кожаными ремнями. Весь каркас держался на честном слове, а сшитые лоскуты шкуры делали это строение больше похожим на палатку, чем на нормальный дом.
Как назло, в этот момент на небе клубилось всё больше грозовых туч, погода вмиг потемнела, и поднялся ветер. Дождь ещё не закапал, но порывы стали такими сильными, что шкуры на стенах то и дело прогибались внутрь огромными пузырями.
Вся хижина издавала жуткий, от заунывного скрипа которого мурашки шли по коже.
— Скрип… скрип…
Гу Цзя посмотрел на слегка раскачивающееся жилище и вдруг передумал заходить. Эта хреновина оказалась хлипче любого карточного домика, разве в таком вообще можно жить?
А Цю же не догадывался о сомнениях Гу Цзя. Увидев, что тот замер у входа и не двигается с места, он встревоженно выпалил:
— Заходи скорее, скоро начнётся дождь, на улице промокнешь до нитки!
При слове промокнешь А Цю невольно передёрнуло. Хотя в их племени были Великий Шаман, Ученики Шамана и даже новый Жрец, целители хоть и умели врачевать недуги, но излечивали далеко не всё.
К тому же плата за обращение к жрецу была далеко не маленькой.
А Цю до сих пор помнил, как в детстве по глупости попал под дождь и слёг. Болезнь тогда выдалась тяжёлой, и отец, пытаясь достать помощи у шамана, в одиночку отправился на опасную охоту за крупным зверем. В итоге добычу-то приволокли, но сам он получил тяжёлые увечья, и даже после исцеления здоровье его уже не шло ни в какое сравнение с прежним.
А Цю твёрдо верил, что не будь той страшной травмы, его родители не ушли бы из жизни так рано, а потому испытывал перед дождём животный страх.
Гу Цзя, напротив, дождя не боялся: он только что попал в этот мир и ещё не успел прочувствовать всё отчаяние ситуации, когда после простуды остаётся лишь уповать на выносливость организма. Однако стоило А Цю замолчать, как с неба сорвались тяжёлые капли, выбивая на земле лужицы размером с чашку.
Приятного мало — оказаться под таким ливнем. Делать было нечего, и Гу Цзя, скрепя сердце и отгоняя дурные предчувствия, всё же шагнул в хижину А Цю.
Два зверолюда, доставивших мясо, давным-давно сбросили поклажу и ушли. Внутри остались лишь А Цю, Гу Цзя да Лун Тин, неотрывно стороживший свою добычу — стоило только поделить мясо, как его пронзительные ледяно-голубые глаза впились в кусок, принадлежавший лично ему, боясь, что кто-нибудь тайком утащит лакомый кусочек.
На этот жалкой вид зрелища Гу Цзя даже смотреть не хотел: до чего же позорное поведение!
Лун Тин, впрочем, ни капли не стыдился. Когда за окном забарабанил крупный дождь, он с тревожным видом покосился на убогую крышу из лоскутов кожи, брезгливо скривил губы и тут же подступил к Гу Цзя, недовольно бросив:
— Я голоден!
Смысл был предельно ясен: с чего это ты до сих пор не готовишь еду?
Гу Цзя едва не рассмеялся от такой наглой уверенности. Он сейчас опасался, как бы этот шалаш не рухнул в любую секунду, какая уж тут стряпня для Лун Тина!
— Не до тебя, уйди с дороги и не мешай! — бросил Гу Цзя, собираясь сперва как следует осмотреть жильё. Раз уж временно придётся здесь обосноваться, нужно хотя бы изучить обстановку.
Однако едва слова сорвались с губ, раздалось утробное урчание — да ещё какое, дуэтом! Он подозрительно покосился на Лун Тина, затем перевёл взгляд на донельзя смущённого А Цю и на миг растерялся, не зная, что и сказать.
А Цю от такого взгляда стало не по себе, он машинально прижал руки к животу и виновато пробормотал:
— Я… я… — он попытался что-то объяснить, но от стыда язык совершенно не слушался.
А Цю вечно казалось, что он бессовестно объедает Гу Цзя. Рядом с тем пареньком он неизменно чувствовал себя виноватым и боялся даже заикнуться о том, что умирает от голода и не отказался бы перекусить.
В его голове чётко сидела мысль: вся эта еда принадлежит Гу Цзя, и раз тот милостиво согласился поделиться крохами, нужно кланяться в ноги, а не требовать ещё.
Лун Тин вовсе не собирался терзаться угрызениями совести. Он чувствовал себя абсолютно правым: вон ту колючую свинью добыл он лично, а Гу Цзя, даже не спросив его мнения, запросто отвалил другим добрую половину! Лун Тин ещё толком не разобрался с ним за это самоуправство, с какой стати ему смущаться?
Поэтому, услышав отказ, Лун Тин жутко разозлился. Он свирепо зыркнул на Гу Цзя, обнажив белые клыки так, будто собирался разорвать его на куски. Однако в следующую секунду — как раз когда перепуганный А Цю решил, что хищник сейчас бросится на человека, — Лун Тин с яростью шлёпнул лапой по земле и рявкнул куда громче прежнего:
— Ты сам обещал, что будешь кормить меня, а я сейчас хочу есть!
А Цю, с облегчением понявший, что тревога оказалась ложной, одарил Лун Тина сложным взглядом:
— …У тебя вообще гордость есть?
Лун Тин сделал вид, что ничего не заметил. Он отроду не ставил ни во что столь слабых не-зверолюдов вроде А Цю. Вместо этого он упрямо уставился на Гу Цзя, широко распахнув ледяно-голубые глаза, давая понять, что отступать не намерен.
Перед лицом столь тупого и одновременно забавного Лун Тина Гу Цзя оставалось только развести руками. Он никак не мог взять в толк: этот обжора ведь только что умял столько мяса, с чего он снова проголодался? Неужели у него и правда настолько бездонный желудок?
Но сейчас от голода страдал не только Лун Тин — рядом жалобно мялся А Цю, и оставлять всё как есть было просто бессовестно. К тому же крыша над головой принадлежала А Цю, нельзя же в открытую морить хозяина голодом.
Мысленно закатив глаза от досады, Гу Цзя хмуро бросил:
— Где тут кухня?
Стоит признать, при всей своей ветхости жилище А Цю оказалось заметно просторнее тех построек, что попадались им по пути.
Место, где они находились сейчас, напоминало нечто вроде гостиной: в самом центре красовался толстый обрубок дерева, служивший столом, а вокруг него расставили чурбаки поменьше вместо стульев.
Пусть всё выполнено грубо, но веяло в этом определенным деревенским колоритом.
Три стены гостиной вели в другие помещения, заменяя двери полотнищами из шкур. Стоило Гу Цзя задать вопрос, как А Цю тут же указал на правую комнату:
— Кухня там внутри… Т… тебе она сейчас нужна?
Гу Цзя кивнул, не говоря лишнего, решительно направился туда и, приподняв завесу, заглянул внутрь. После чего его брови сошлись на переносице.
Шкуры на занавески выделали отвратительно: издалека ещё куда ни шло, но стоило подойти ближе, как в нос ударил резкий запах сырого зверя. Впрочем, комментировать он ничего не стал, а целиком сосредоточился на осмотре донельзя примитивной кухни.
Обстановка поражала скудостью. Хотя из каменных плит соорудили нечто вроде рабочего стола, очага не наблюдалось вовсе — в полу прокопали лишь яму для костра. Около полуметра в диаметре, она была обложена по кругу крупными, с кулак, булыжниками. На дне ещё белел пепел от сгоревших деревяшек и костей, а камни со стороны ямы покрылись чёрной гарью — судя по всему, очагом пользовались уже давно.
Глядя на этот костерок, а также на сваленные рядом сучья и хворост, Гу Цзя догадался: до сих пор А Цю питался исключительно жареным на огне мясом.
Он не знал, так ли жили остальные соплеменники из Племени Горной Кошки, но вид крошечной ямы-очага не сулил ничего хорошего. Для повара со стажем зрелище столь примитивной кухни было просто невыносимым!
А Цю жалко жался в проходе. Остро уловив чужое разочарование, он вмиг побледнел. Нервно теребя край шкуры и долго не решаясь заговорить, он наконец выдавил из себя дрожащим голосом:
— У… у меня тут совсем ничего нет… Т… тебя разочаровало. Е… если тебе… если тебе не нравится, мо… можно пойти…
Он хотел сказать к кому-нибудь другому, но при мысли о том, что Гу Цзя уйдёт и оставит его одного, слова застряли в горле.
Пусть по характеру он робкий, но эгоизм ему тоже был не чужд. А Цю отчаянно не хотел, чтобы Гу Цзя уходил, иначе его ждала бы голодная смерть.
Гу Цзя не придавал значения мелким корыстным мыслям А Цю. Хотя такая убогая кухня его здорово огорчила, делать было нечего — он явился сюда впервые и, кроме А Цю, пока не умел находить подход к остальным соплеменникам.
По сравнению с прочими жителями Племени Горной Кошки, одинокий и робкий А Цю казался куда более безопасным и понятным.
Поэтому он отмахнулся, прерывая несчастного на полуслове, и спросил:
— Котёл есть? В смысле, найдётся у тебя какая-нибудь каменная посудина?
С этими словами Гу Цзя сам принялся рыскать по углам кухни. И поиски увенчались успехом: ему на глаза попалось большое плоское блюдо, явно высеченное из камня. Поверхность тщательно отшлифовали как изнутри, так и снаружи, а сам камень оказался отличного качества — если готовить в таком тушёное блюдо или обжарку, посторонние каменные крошки в еду точно не попадут.
Правда, поглаживая гладкий камень, Гу Цзя поневоле удивился. Чаша была отделана донельзя искусно, разительно контрастируя со всей этой разваливающейся хижиной. Уму непостижимо, какими руками и с помощью чего можно придать столь твёрдой породе такую безупречную гладкость?
Заметив интерес гостя, А Цю поспешил пояснить:
— Этот каменный диск два года назад мой отец выменял на еду на большой ярмарке. Всего их было два, хочешь воспользоваться?
Он умолчал о том, что отец приберегал посудину в качестве свадебного подарка для него самого. А уж для их семьи цена такого камня была просто астрономической.
Гу Цзя ещё раз осмотрел утварь, убедившись в её прочности и пригодности в качестве каменного вока, и с довольным видом отставил блюдо в сторону, готовясь к работе.
Он ещё не подозревал, что за ним уже вовсю наблюдают.
http://bllate.org/book/31145/3795339
Готово:
