Лишь крошечная доля второсортной мальчишеской дружбы — конечно, ни о каких нежных чувствах речи не шло.
Губа у Гуань Цзе была разбита не сильно: просто когда он падал, то не успел поднять голову и прикусил слизистую оболочку изнутри. В этом месте много сосудов и мышц, вот кровь и текла так обильно, а припухлость выглядела пугающе.
Стоило лишь слегка пошевелить лицом, как выражение его менялось до неузнаваемости. Лу Жунсин, глядя на это свежеиспеченное распухшее лицо, находил его нелепым до комичности. Сдерживая смех, он спросил: Болит?
Гуань Цзе опустил глаза, глядя на припухлость поверх собственного носа. Даже без зеркала он понимал, что сейчас выглядит ужасно.
Смех Лу Жунсина стал для него двойным ударом, вызывая внезапный приступ самоуничижения: Не болит. Когда эта опухоль сойдет?
Лу Жунсин с детства привык жить по правилам, опыта травм у него было маловато, поэтому он лишь наугад предположил: За полдня, наверное.
Гуань Цзе, услышав такое, пришел в ужас и всю дорогу до умывальника шел, низко опустив голову.
Пусть вокруг него и не крутились стайки хихикающих девчонок, но, будучи ребенком, который до сих пор верил, что солнце и луна вращаются вокруг него, Гуань Цзе обладал свойственным несмышленым подросткам «имиджевым багажом».
Пока он бежал к крану, Лу Жунсин вернулся в класс, подхватил веник и продолжил дежурство.
Пять минут спустя Гуань Цзе вернулся, заглянул в дверь второго класса шестого года обучения, не увидел там Лу Жунсина, зато услышал, как тот обсуждает с Чжан Ие вопросы поступления и выступление на первое июня.
В глубине души Гуань Цзе тут же мелькнула мысль, что Лу Жунсин вечно занят, в отличие от него самого, бездельника... При этой мысли он с размаху врезался в дверной косяк и, отпружинив, отлетел прочь, словно мыльный пузырь.
Покинув учебный корпус, он прошел всего несколько шагов по единственной главной аллее школы, как по закону подлости столкнулся с директором.
Директора звали Ма, это был упитанный высокий мужчина, чья улыбка напоминала Будду Майтрейю. Он имел привычку после уроков обходить школу с дозором, высматривая озорников, которые перелезают через заборы или дерутся толпой. С Гуань Цзе, который никогда не спешил домой, у него были особые отношения: они встречались с самого раннего детства, и директор его уже прекрасно знал.
О, господин Усач, только вышли? М-да? Что это у тебя с губой?
Гуань Цзе не очень жаловал это стародавнее прозвище.
Когда он только учился писать, то не рассчитал силу, и его единственной задачей в школе было сломать карандаш, а потом снова его заточить. В то время в Линаньчжэне еще не продавали точилки, приходилось возиться с ножом. После такой работы пальцы были все в черной графитовой пыли, а из-за вредной привычки тереть нос над губой у него вечно красовались две или одна черная полоска, похожие на усы.
Директор несколько раз заставал его в таком виде и начал называть Усачом.
Гуань Цзе давно уже не носил усов, но в том возрасте, когда еще побаивался учителей, он не осмеливался ни злиться, ни возражать. Лишь вытянулся во фрунт и, глядя в землю, принялся оправдываться: Здравствуйте, директор. Это я сам упал. До свидания, директор.
Директор не знал о стычке на перекладине и добродушно ответил: Хорошо-хорошо, играй осторожнее, иди домой.
Гуань Цзе закинул на плечо тяжелый портфель, набитый стеклянными шариками, осколками мисок и карточками, и, пройдя немного, перешел на бег. В голове вертелось: какая там игра, какая игра... скоро вообще друзей не останется.
У ворот начальной школы Линаньчжэня текла река. Все знания школьников о подводных обитателях были почерпнуты именно из неё. Через реку был перекинут короткий мостик, а на пути вечно околачивались торговцы шашлыками и леденцами, стоя по обе стороны, как два стража.
Гуань Цзе любил сладкое и не переносил острое, поэтому всегда выбирал сторону с леденцами.
Старик, выбивавший сахар, видимо, понял, что у мальчишки нет денег, и, покуривая самокрутку, даже не пытался зазывать его. Проходя мимо корзины с леденцами, накрытой марлей, Гуань Цзе почувствовал легкое сожаление: надо было дождаться Лу Жунсина.
Насколько богат Лу Жунсин, он толком не знал, но был в курсе, что этому брату никогда не приходилось просить у родителей деньги на справочники или струны, в отличие от него самого, бедолаги, который выпрашивал каждую копейку.
Но раз уж ушел, оборачиваться он не станет.
Да и Лу Жунсин с ним играть не любит, так что, решил Гуань Цзе, пусть будет так.
Хотя, если по правде, все эти дни «односторонней холодной войны» Гуань Цзе чувствовал себя весьма подавленным, словно в магазине канцтоваров появилась еще одна дорогая игрушка, которую он не может купить, но о которой постоянно думает.
Он пнул в сторону реки пару камешков размером с птичье яйцо, свернул пару раз, прошел перекресток, и перед ним возник игровой зал — размером с воробья, но битком набитый людьми.
Если для взрослых лекарством от тоски были маджонг и водка, то для детей — игры. Гуань Цзе нырнул внутрь и очень быстро, вдохновленный азартным боем, забыл, кто такой Лу Жунсин.
...
Тот самый Лу Жунсин проходил мимо этого перекрестка в половине седьмого. Небо еще не потемнело, но ясный дневной свет уже начал угасать.
На дальних полях были видны поднимающиеся столбы огня: это сжигали стебли рапса. После сжигания на месте оставалась зола, что избавляло от хлопот по перевозке и складированию. Земледельцам такой метод нравился, но только не Лу Жунсину.
В то время он еще не понимал всей сложности связи между таким способом уборки урожая и ухудшением экологии, просто из-за хронического бронхита он люто ненавидел эту пыль, от которой начинал кашлять без конца.
Однако много лет спустя, всякий раз вспоминая об этих гигантских факелах на широких просторах, он будет испытывать странное чувство, похожее на надежду и свободу, ведь городские просторы казались ему такими тесными.
Но сейчас он этого не осознавал, просто остановился, перекинул портфель через плечо и достал из кармана маску — толку от нее было мало, но все же.
В то короткое мгновение, пока он нагибался и снова выпрямлялся, словно из ниоткуда возник Гуань Цзе. Лу Жунсин увидел, как тот, согнувшись в три погибели, выскакивает из игрового зала, заводит руки за спину, прижимая портфель, и удирает, словно напуганный заяц.
А у дверей зала, откуда он только что выбежал, один за другим протиснулись трое подростков постарше, с развязными физиономиями. Пробежав за Гуань Цзе немного, они остановились и начали тыкать в него пальцами, угрожая.
Текст угроз был до зевоты шаблонным: если убрать матерщину, останется только обещание бить Гуань Цзе при каждой встрече, а если не побьют — то они не люди.
Гуань Цзе, пропуская слова мимо ушей, бежал вперед, и лишь отбежав на приличное расстояние, замедлился. На ходу он развернулся и звонко обозвал их бесстыжими ворами.
Лу Жунсин в этот момент как раз стоял на другой стороне дороги, чуть наискосок от тех троих. Эту перепалку он слышал отчетливо.
Он не совсем понял, при чем тут воры, но увидел, что тех троих это взбесило, однако уходить из игрового зала им не хотелось, так что они, ругаясь, нырнули обратно внутрь.
Гуань Цзе был не слепой: показав неприличный жест, он тут же заметил Лу Жунсина. Однако сделал вид, что не видит его, тут же повернулся, сорвал на обочине травинку и, помахивая ею, двинулся дальше.
Пройдя пару метров, он было захотел обернуться, но сдержался.
Сейчас их разделяло метров тридцать — людей видно, а вот выражения лиц уже нет. Лу Жунсин, будучи человеком отходчивым, подумал, что тот его просто не заметил, и громко окликнул его.
Гуань Цзе применил ту же тактику: прикинулся, что не слышит. Услышав еще два окрика, он вдруг обнаружил, что Лу Жунсин догоняет его бегом.
Обычно у него был чуткий слух, он оборачивался, даже если его звали с гораздо большего расстояния, но сегодня явно что-то было не так. Лу Жунсин испугался, что у того после падения начались осложнения. Беспокоясь, но не желая это открыто показывать, он принял вид заботливого старшего брата: Я тебя полдня зову, а ты не слышишь. Витаешь где-то в облаках?
Гуань Цзе промолчал, думая про себя: врешь ты все, окликнул всего три раза, какие еще полдня?
Лу Жунсин увидел, что на лице у того написано сплошное недовольство, да и молчит он как-то неестественно, и, решив, что парень действительно сильно ушибся, собрался приобнять его за плечи, чтобы утешить.
Но как только рука легла на плечо, Гуань Цзе дернул плечом и увернулся.
Это был знак враждебности и отказа от контакта. В тот же миг, когда рука опустилась, Лу Жунсин понял: Гуань Цзе злится именно на него.
Как только эта мысль возникла, она тут же подтвердилась чередой воспоминаний.
То самое спасибо на спортплощадке, уход без прощания после умывания, то, что он перестал с ним разговаривать, не приходит домой делать уроки и смотреть телевизор, кажется, даже гулять звать перестал... Лу Жунсин спохватился и, пересчитав все, понял, что это продолжается уже целую неделю.
Гуань Цзе словно отдаляется от него, но в чем причина?
Лу Жунсин повернул голову, глядя на Гуань Цзе, который, если не прыгал и не бегал, казался очень послушным, и начал вспоминать, не обидел ли он его чем-то в последнее время.
Гуань Цзе никак не отреагировал на его взгляд, молча и сосредоточенно занимаясь своими делами: не бил кусты вдоль дороги, а специально выбирал самые ухабистые участки пути.
Лу Жунсин быстро решил, что вроде бы его не обижал, полчаса назад даже заступился за него, поэтому странностей Гуань Цзе он не понимал. Но мог спросить: Почему ты ушел, не дождавшись меня?
Гуань Цзе подумал: ты ведь все равно не хочешь, чтобы я тебя ждал, но вслух говорить этого не хотелось, пришлось солгать: Я не увидел тебя у дверей класса и подумал, что ты уже пошел домой.
Лу Жунсин пристально смотрел ему в лицо и, видя, как Гуань Цзе отводит взгляд, встретившись с ним глазами, смутно пришел к выводу и нерешительно произнес: Ты в последнее время... избегаешь меня?
Гуань Цзе как раз хлестнул травинкой по проходящей мимо березе, и в звуке щелчка он на секунду замер, затем поднял веки и искоса взглянул на Лу Жунсина.
Избегаю? — он прищурился, затем, подняв вечно раскачивающуюся травинку, направил её в лицо Лу Жунсину и с ясной серьезностью в голосе добавил: Нет такого. Это я тебя изолирую!
И ведь целую неделю изолировал, прежде чем тот заметил, с грустью подумал Гуань Цзе. Вот же беда, Лу Жунсин, оказывается, совсем не нуждается в нем как в друге.
Лу Жунсина озадачили такая прямота и самоуверенность, он не знал, смеяться или плакать: Я тебя ничем не обижал, зачем ты меня изолируешь?
Ты ведь считаешь меня назойливым, — Гуань Цзе был в плохом настроении, нахмурив изящные брови, ставшие похожими на гусениц. — К тому же мама сказала, что у тебя скоро экзамены в среднюю школу, ты занят, готовишься, занимаешься музыкой, выступаешь, и велела мне не мешать тебе.
Справедливости ради, Лу Жунсин иногда действительно тяготился им, считая Гуань Цзе незрелым, немного наивным и скучным.
Например, уровень конфликтности, который он сегодня дважды наблюдал, был совершенно невозможен в жизни самого Лу Жунсина.
Хотя разница в возрасте составляла всего полтора года, из-за врожденных особенностей и воспитания Лу Жунсин явно проявлял признаки раннего взросления. Ему уже надоели игры, где радость и выход лишней энергии строились на погонях и потасовках, а Гуань Цзе это по-прежнему приводило в восторг.
Теперь, если выпадало свободное время, Лу Жунсин предпочитал остаться дома, поспать или посмотреть телевизор, а Гуань Цзе был человеком, который чахнет в четырех стенах. Каждый день Лу Жунсин все яснее понимал, что ему больше не под силу сопровождать этого невинного ребенка.
На самом деле, независимо от того, подростки они или взрослые, причины взаимного отдаления могут быть разными, но внешне это всегда выглядит как сокращение времени, проводимого вместе.
Поэтому, будучи еще детьми, они уже столкнулись с пропастью поколений, и правильным решением было бы каждому играть в свое, никому не подстраиваясь.
Жаль только, что Лу Жунсин еще не освоил взрослый стиль поведения «каждый сам за себя». После того как он раздражался, его неизменно мучила совесть, ведь когда Гуань Цзе не досаждал, он был очень милым.
Главное — внешне симпатичным.
Лу Жунсин, будучи старше, всегда уступал Гуань Цзе, и ему казалось, что он отлично скрывает эту снисходительность. Сейчас, когда его уличили, он не признался, а ласково подтолкнул Гуань Цзе в голову и с улыбкой отрицал: Когда это я считал тебя назойливым?
Гуань Цзе не умел скрывать чувства. Наклонив голову, которую только что толкнули, он с болью в душе сказал: Много раз. Ты смотришь на меня так, будто я идиот, разве ты не знаешь?
Лу Жунсин: «...»
Честное слово, это был перебор.
Но не успел он оправдаться, как Гуань Цзе продолжил свои обвинения: И еще. На прошлой неделе я дважды звал тебя играть. Один раз ты сказал, что делаешь тесты, другой — что спишь. Но черт возьми, я видел, ты в это время кормил гусей во дворе!
И кормил так долго, и улыбался так ласково — куда радостнее, чем когда общался со мной.
Выбирая между кормлением пернатых тварей и прогулкой с ним, Лу Жунсин оба раза выбрал первое. Это о многом говорило: он хуже, чем прожорливый гусь.
Самолюбие Гуань Цзе было серьезно уязвлено. Поразмыслив, он решил, что лучше иметь чувство собственного достоинства. И, в конце концов, Лу Жунсин не раз называл его скучным — ну да, он такой скучный.
В любом случае, ничто не вечно. Не проблема, раз его не приглашают за стол — он не будет за ним сидеть.
Гуань Цзе уже решил: больше никогда не будет искать Лу Жунсина, пусть тот сидит дома и счастливо покрывается плесенью.
Кто бы мог подумать, что не прошло и нескольких дней, как Лу Жунсин сам его разыщет. Гуань Цзе не понимал, что на него нашло, лишь чувствовал странность этой ситуации.
Лу Жунсин тоже был в недоумении, правда, мыслил в другом направлении.
Те два раза он действительно кормил гусей, но его первой реакцией, когда его поймали с поличным, было не чувство вины, а удивление и смех. Он перешел в наступление: Я кормлю гусей в своем дворе, стена там в два твоих роста, как ты увидел? У тебя рентгеновское зрение или ты снова перелезал через мой забор?
Через забор, как же! — Гуань Цзе терпеть не мог несправедливых обвинений и ужасно разозлился. — Случайно, понятно?
В первый раз ты сказал, что делаешь тесты, и я пошел искать У Иминя. Мой бамбуковый стрекоза улетела на крышу кухни, я залез на крышу и увидел тебя. А во второй раз ты сам виноват: я играл в прятки в переулке, а ты, когда кормил гусей, все время делал «до-до-до», я всё слышал.
Лу Жунсин задумался на секунду, не припомнив, чтобы когда-либо делал «до» гусям.
Гуань Цзе добавил: В любом случае, я понял, что ты хотел сказать. Больше не буду тянуть тебя играть с собой, можешь не беспокоиться.
Иногда Лу Жунсин действительно не хотел участвовать в играх Гуань Цзе, но когда тот внезапно высказал всё в лицо, он не знал, стоит ли ему «не беспокоиться».
Когда Гуань Цзе звал его играть, он считал его назойливым, а когда перестал звать — почувствовал растерянность. Оба чувства были одинаково сильны, а сейчас, подстегнутые чувством вины, последние затопили все вокруг. Лу Жунсин молча вздохнул и решил: будь что будет, сначала надо пойти на попятную.
Этот навык был у него отточен до автоматизма, поэтому руки сработали быстрее головы: он еще не придумал оправдание, а пальцы уже сжали щеку Гуань Цзе.
Он полушутя-полусерьезно сказал: Ладно, те два раза я кормил гусей, но не потому, что ты мне надоел. Просто на пробном экзамене я получил слишком низкий балл по математике, и мама посадила меня под домашний арест. Прости, брат ошибся, извини, ладно?
Гуань Цзе, чью щеку сжимали, немного поколебался, но в сто первый раз не смог устоять и простил его.
Лу Жунсин был силен в одних предметах и катастрофически отставал в других. Пока он публиковал статьи в детских сборниках, его успехи в математике едва достигали проходного балла. Под давлением матери-отличницы его нежелание идти гулять было вполне понятно.
Тем более что этот человек только что бегал на спортплощадку, чтобы заступиться за него. Гуань Цзе, вспомнив это, смягчился. Уголки его губ тайком поползли вверх, и перед тем, как окончательно сдаться, он предпринял последнюю попытку: Правда? А сколько баллов ты набрал?
Лу Жунсин не хотел продолжать этот разговор. Обняв его, он резко свернул за угол и, устремив взгляд вдаль, плавно перевел тему: Смотри, тот нищий снова вернулся.
Гуань Цзе тут же отвлекся, наблюдая, как в поле зрения появилась знакомая грязная зеленая фигура.
Этот нищий не был местным. Круглый год он не менял наряд: фуражка, армейская шинель на плечах, настолько грязная, что не разобрать лица. Казалось, с головой у него тоже были проблемы: он никогда ни с кем не разговаривал, лишь в одиночку бродил по кучам мусора, ища еду.
Каждый год он исчезал на какое-то время, а потом внезапно появлялся снова. Гуань Цзе уже не помнил, в каком году встретил его впервые, в памяти осталось лишь смутное ощущение, что это длится уже много лет.
Вернувшийся нищий, как обычно, рылся в мусоре. Проходя мимо него, Гуань Цзе снова подумал: «Бедняга». Но это чувство не могло длиться долго, и через пару шагов они принялись восстанавливать разрушенную на несколько дней дружбу.
Лу Жунсин: Что ты собираешься делать со стулом твоей одноклассницы?
При упоминании об этом Гуань Цзе сдулся, как проколотый мяч, и махнул рукой: Ничего. Она не хочет слушать доводы, я не хочу с этим связываться.
Лу Жунсин, больно ударив в цель, посоветовал: Не хочешь — не надо. На крайний случай завтра еще один день посидишь на корточках.
Одного урока было достаточно, чтобы настрадаться, а если просидеть так целый день, то не то что герой, даже святой не выдержит. Гуань Цзе поднял голову, закрыл глаза ладонями и в отчаянии воскликнул: А-а-а!
Лу Жунсину его вид в этот момент отчаяния казался симпатичнее, чем когда он шумел.
Гуань Цзе наигрался в слепого и, прозрев, решил на всякий случай завтра принести стул из дома.
Лу Жунсин дежурно похвалил его за находчивость и перевел тему: Те трое у дверей игрового зала, они что, украли у тебя что-то? Я слышал, ты назвал их ворами.
Да что у меня брать, — бедно отозвался Гуань Цзе. — Я видел, как они подстрекают другого дурачка украсть деньги из дома. Несколько сотен!
В последнее время в городке было неспокойно, у нескольких семей пропали деньги и украшения. Лу Жунсин знал, что его мама, Ван Ян, как работник женсовета, каждый день просвещает население о мерах безопасности.
Если это действительно дело рук хулиганов, то ничего удивительного. Лу Жунсин про себя взял это на заметку и спросил: И ты решил совершить подвиг, выведя их на чистую воду?
Гуань Цзе сделал лицо «да как такое возможно»: Нет, я просто подошел и сказал: там столько денег, я тоже хочу долю.
Лу Жунсин на пару секунд онемел, а потом рассмеялся, схватив Гуань Цзе за загривок: Если бы я был на их месте, я бы тоже захотел тебя стукнуть.
Гуань Цзе, боясь щекотки, слегка втянул голову в плечи, считая, что у Лу Жунсина проблемы с чувством юмора: он ведь искренне спрашивает, чего смешного-то?
Когда Лу Жунсин отсмеялся, перед ними показались две железные двери зернохранилища, которые никогда не запирались. Прямо по коридору и в угол — там находились их соседствующие дома.
Вечерним солнцем этот угол заливало всегда. Бабушка Лу Жунсина часто сидела здесь, греясь на солнце, и золотистые лучи делали её тихой и доброй.
Среди всех стариков городка Гуань Цзе больше всего любил эту старушку: она рассказывала сказки, давала угощения, любила посмеяться, была спокойной и никуда не ходила.
Бабушка Ху, мы вернулись! — Гуань Цзе, будучи соседом, кричал громче, чем родной внук.
Старушка радостно отозвалась, подозвала их и сунула каждому по две конфеты. Лу Жунсин не любил сладкое, поэтому, повернувшись, тут же перекинул свою порцию в карман штанов Гуань Цзе.
Гуань Цзе, довольный, пришел домой, выпил чашку холодного чая, пососал конфету и, радостный, вытащил стул и табуретку, чтобы присесть за один стол с Лу Жунсином и делать уроки.
Неделю они не виделись, и Лу Жунсин обнаружил, что скучал по этому времени, ведь Гуань Цзе всегда умудрялся написать задание так, что оно шло вразрез с любыми стандартами.
Сегодня, например, ему нужно было написать сочинение. Лу Жунсин, подперев подбородок, наблюдал, как тот с мученическим видом выводит слово за словом:
Моя мечта.
У меня есть супер-пупер огромная мечта — перестать учиться и уехать в Шаолинь, чтобы стать монахом...
На фоне мечтаний о карьере ученых, изобретателей и футболистов, это была необычная и реалистичная мечта, идеально выражающая его нежелание делать домашку.
Лу Жунсин, который когда-то мечтал стать славным народным учителем, рассмеялся, поднял ручку, чтобы исправить слово в тетради, как вдруг женский голос прервал его:
Сяо Цзе, мама дома? Твоя бабушка опять сбежала на улицу. Ох, машин полно, она ничего не видит, глухая, слепая, чуть под колеса не попала! Беги скорее к маме, пусть она её заберет, а?
http://bllate.org/book/30976/3775622
Готово:
