Выйдя из магазина мантий мадам Малкин, Габриэль на мгновение остановился у порога.
Июльское солнце слепило белым, резким светом, заливая неровную брусчатку Косого Переулок. Туда-сюда сновали семьи волшебников, таща за собой щебечущих детей и толкаясь между лавками, точно стая пёстрых и неутомимых жуков. На лицах детей читалось возбуждение, нервозность, а многие плакали и капризничали.
Габриэль лишь слегка прищурил свои чёрные глаза, а на губах застыла всё та же ленивая, неизменная улыбка. Его взгляд безразлично скользил по юным, шумным лицам, не выражая никаких эмоций, словно он разглядывал картину, не имеющую к нему ни малейшего отношения.
Он не принадлежал этому месту.
Он был здесь лишь проездом.
Отвернувшись, он направился в самый неприметный тупик в глубине переулка — к лавке волшебных палочек Олливандера.
Этот магазинчик совершенно не вписывался в облик Косого Переулка. Узкий фасад, облупившаяся краска, а в витрине на выцветшей фиолетовой бархатной подушечке одиноко лежала покрытая пылью палочка. Золотая вывеска наверху давно стерлась, и на ней с трудом угадывалась лишь одна строка:
Олливандер: изготовители превосходных волшебных палочек с 382 года до нашей эры.
Габриэль толкнул дверь и вошел.
Дверной колокольчик издал тонкий, сухой звон, словно долго молчавшее горло, через силу кашлянувшее на прощанье. Внутри магазина царил полумрак, тысячи узких картонных коробок громоздились от пола до самого потолка, а в единственном луча света, пробившемся из окна, медленно оседала пыль. Воздух был пропитан запахом старого дерева, сухих чернил для магии и чем-то невыразимым —
Это была запечатанная во времени, дремавшая сила.
— Добрый день.
Голос донесся из глубин прохода между стеллажами — старый, медленный, отягощенный усталостью человека, повторившего эти слова десятки тысяч раз. Старик вышел из тени, и его серебристо-белые глаза в полумраке казались двумя подернутыми дымкой старыми стеклянными шариками. Он ступал медленно, но в тот самый миг, когда его взгляд упал на Габриэля, эти тусклые глаза вдруг ярко вспыхнули.
Как старый кот, уловивший запах не от мира сего.
— Лестрейндж, — произнес Олливандер.
Это не был вопрос. Это было утверждение. Имя, давно предначертанное судьбой.
Габриэль лишь легко повел бровью, уголки его губ по-прежнему изогнуты в мягкой улыбке, и в нем не было заметно ни капли удивления.
Он не спросил, откуда тебе известно, не стал притворяться пораженным и даже не шелохнулся эмоционально.
Он спокойно стоял в луче света, глядя на старика своими черными глазами — словно затаившаяся в темноте змея, что безмолвно наблюдает за добычей: ни спешки, ни суеты, ни страха, словно всё шло именно так, как он и предполагал.
Олливандер сделал вокруг него полшага легкой поступью, его тощие пальцы едва заметно чертили в воздухе фигуры, а сам он бормотал себе под нос:
— Черное дерево... Нет, недостаточно. Тис... близко, но ваш нрав...
Он резко замер, и его серебристо-белые глаза в упор уставились в лицо Габриэлю:
— Ваши глаза говорят мне, что вам вовсе не обязательно произносить Экспеллиармус, чтобы заставить других сложить оружие, верно?
Габриэль не ответил.
Он лишь слегка склонил голову набок, а его легкая улыбка стала чуточку глубже.
Это было молчаливое признание, от которого веяло большей тревожностью, чем от любых слов.
Выражение лица Олливандера полностью изменилось.
Привычная для лавочника вежливость и мягкость испарились, сменившись сосредоточенностью и суровостью эксперта, столкнувшегося с редчайшим чудом — словно он разглядывал подделку сомнительной ценности, которой суждено переписать историю.
— Интересно, — тихо повторил он, разворачиваясь к стеллажам, и его кончики пальцев быстро заскользили по рядам коробок. — Очень интересно. Слишком давно мне не доводилось встречать столь уникальную душу. В прошлый раз... в прошлый раз человек со схожей энергетикой переступал этот порог в 1938 году.
Он не назвал имени.
Но Габриэль знал.
Том Марволо Реддл.
Олливандер извлек темно-серую длинную коробку, открыл ее и протянул ему:
— Черное дерево, сердечная жила дракона, десять с четвертью дюймов, жесткая. Черное дерево благоволит магам с твердой волей, тем, кто осмеливается идти неизведанными путями. Примерьте.
Габриэль поднял руку и взял ее.
В тот миг, когда его пальцы коснулись древка, по руке от ладони вверх молниеносно прокатилась обжигающая волна — словно какая-то дикая, бурная сила внезапно воспламенилась внутри его тела. Но едва этот жар возник, как какая-то более холодная и тяжелая сущность, таившаяся в нем самом, безмолвно подавила его.
Он слегка взмахнул палочкой.
Короткий хлопок.
Три коробки на противоположной полке мгновенно разлетелись в щепки, а палочки со свистом вылетели наружу, с грохотом рассыпавшись по полу.
Олливандер тут же забрал палочку обратно, но на его лице не было испуга — напротив, возбуждение лишь усилилось:
— Нет, не эта. Ваша магия слишком точна и сдержанна, жила дракона для вас слишком бурна. Она жаждет выплеска, а вы ищете лишь контроля. Вы станете терзать и мучить друг друга.
Он снова повернулся, его шаги стали заметно быстрее, а взгляд зашарил по верхним полкам:
— Тис? Нет, вы не похожи на него. Тот жаждал вечной жизни и власти, а то, чего жаждете вы... куда чище и прямее.
Старик замер, и его голос звучал так тихо, что его едва можно было расслышать:
— Змеедерево. Да, только змеедерево.
Он встал на цыпочки и снял с самой верхней полки покрытую толстым слоем пыли длинную коробку. Когда он открыл ее, внутри тихо лежала почти черная волшебная палочка, поверхность которой покрывали тончайшие узоры, похожие на змеиную линьку, отливающие едва заметным холодным блеском.
— Змеедерево, волос из хвоста фестрала, десять дюймов, гибкая и невероятно сильная.
Олливандер протянул палочку ему, не отрывая серебристо-белых глаз:
— Волос фестрала невероятно трудно приручить к хозяину; лишь тот, кто воочию видел смерть и... поистине не страшится ее, способен совладать с ней. Мистер Лестрейндж, вам ведь доводилось видеть смерть, не так ли?
Габриэль взял палочку.
На этот раз не было ни взрывов, ни вспышек пламени, не ощущалось даже малейшего колебания магии.
В тот момент, когда его пальцы обхватили древко, прохладная, чистая волна поползла от кончиков пальцев к запястью, а затем тихо, бесшумно скользнула по сосудам прямо к сердцу.
Холод, но не колющий.
Будто в самый знойный полуденный час глоток ледяной воды прохладой падает в грудь.
Он поднял палочку, целясь в самый темный, заброшенный угол лавки, где годами никто не бывал, и легко взмахнул ею.
Никаких заклинаний.
Ни звука.
Старые картонные коробки, покрытые толстым слоем пыли неизвестно за сколько лет, словно огладила невидимая рука — пыль на их поверхности плавно разошлась, обнажая темно-красную древесину внизу. Пыль не поднялась столбом в воздух, а повинуясь какому-то неведомому притяжению, аккуратно и бесшумно опустилась, очертив на полу идеальный, безупречный круг.
Олливандер долго молчал.
Его серебристо-белые глаза в упор смотрели на этот круг, а зрачки слегка сузились. Его губы шевельнулись, но в конце концов он так ничего и не произнес, вымолвив лишь едва слышный шепот:
— Палочки с волосом фестрала... за всю жизнь я продал всего семь штук. И каждый из их хозяев...
Он не договорил.
Габриэль спокойно закончил за него:
— Все они мертвы?
Олливандер медленно покачал головой.
— Нет, — тихо ответил старик. — Все они сделали так, что мертвы другие.
Габриэль опустил взгляд на зажатую в руке змеедеревянную волшебную палочку, и в его черных зрачках отразился сложный узор древка, напоминающий чешую. Он слегка повернул запястье, и палочка плавно, без единого звука сделала круг в его пальцах, словно текучая вода.
А затем он улыбнулся.
Эта улыбка предназначалась не Олливандеру, а самой палочке.
Как охотник, который наконец нашел оружие, идеально сливающееся с его душой.
Мягкая, удовлетворенная и в то же время исполненная такой пугающей постороннего взгляда близости.
— Она очень тихая, — тихо произнес он, словно общаясь со старым знакомым.
Олливандер пристально посмотрел на него и повернулся, чтобы взять упаковку. Движения его были медленными, до того медленными, что казалось, он намеренно тянет время. Протягивая коробку с палочкой, старик ощутил, как в его глазах поднимается сложное, невыразимое чувство — то был не страх и не отвращение, а вздох человека, наблюдающего за тем, как начинает неумолимо разворачиваться предначертанная крушением судьба.
— Семь галеонов.
Габриэль достал из мантии темно-зеленый кошель, отсчитал монеты и аккуратно положил их на прилавок.
Звонкие удары разнеслись по тихой лавке:
Раз, два, три...
Пока не упала седьмая монета — четко, чисто, ровно столько, сколько нужно.
Он взял коробку и направился к выходу.
— Мистер Лестрейндж.
Олливандер вдруг окликнул его.
Габриэль остановился, не оборачиваясь.
— Эта палочка станет вашей идеальной парой, — голос старика прозвучал в полумраке с кристальной четкостью. — Но она никогда не прощает слабости. Если однажды вы заколеблетесь... она предаст вас без малейшего сомнения.
Габриэль чуть повернул голову.
Свечной свет вырисовал его четкие линии носа и подбородка, уголки губ все так же трогала ленивая улыбка, но в черных глазах не было ни грамма тепла.
— Я не заколеблюсь.
Дверной колокольчик вновь издал сухой звон.
Хлынул солнечный свет, но закрывающаяся дверь тут же отсекла его.
Олливандер остался стоять в пустой лавке, глядя на семь блестящих галеонов на прилавок, а затем перевел взгляд на затворенную деревянную дверь.
Он прожил почти триста лет, повидал бесчисленное множество волшебников и видел, как тысячи палочек выбирали хозяев.
Но в тот самый миг — когда змеедеревянная волшебная палочка опустилась в руки этого мальчика, не раздалось ни гула, ни света, и даже воздух не дрогнул.
Словно...
Эта палочка ждала его слишком, слишком долго.
Настолько долго, что радость от встречи уже была излишней.
http://bllate.org/book/30958/3774042
Готово:
