Первый снег
Управляющий Хуан приехал спустя два дня, притащив на двух телегах древесный уголь, а заодно передал Вэнь Луню большой тюк:
— На горе прохладно, это уголь, который приказал подготовить господин граф. А это зимняя одежда, сшитая наложницей У своими руками.
На следующий день, отправляясь с горы, управляющий Хуан по привычке вздохнул. Наверху уже стоял сильный мороз, и его дыхание сразу же превратилось в белое облачко. Он похлопал по глиняному кувшину, спрятанному в тюке, и, вспомнив слова старшего молодого господина, улыбнулся.
— О? Это старший брат лично обжарил чай?
Старый уездный бо, лежавший в постели, услышав это, действительно слегка взбодрился. Из-за похолодания его болезнь в последнее время снова дала о себе знать, но в этот миг в его глазах блеснула искра жизни. Он поманил к себе улыбающуюся У-ши:
— Иди сюда, давай-ка мы, старики, попробуем чай, который заварил наш сын.
Управляющий Хуан усмехнулся вслед за ним:
— Старший молодой господин сказал, что это была его первая попытка, получилось неважно.
Старый уездный бо фыркнул:
— Сам знает, что обжарил плохо, и всё равно принёс родителям на потеху.
Хотя он и говорил так, в его глазах отчетливо читалось ожидание.
У-ши улыбнулась сияющей улыбкой:
— Длару на горе, пожалуй, привольно.
Эти слова были сказаны без задней мысли, но тот, кто слушал, принял их близко к сердцу. Выражение лица старого уездного бо тут же слегка окаменело. На всех своих детей он смотрел одинаково пристально.
Способности старшего сына, посредственность второго — он прекрасно осознавал всё. Он то отчаянно думал: почему эти двое не могут поменяться местами? Если бы У-ши родила посредственного старшего сына, он мог бы баловать его сколько угодно. Дожив до старости, он даже смог бы заранее всё подготовить и отправить мать с сыном жить отдельно за пределами поместья, гарантируя, что они не познают ни малейшей обиды.
Конечно, Вэнь Лун был талантлив, и он, разумеется, очень любил его. Но такая любовь вовсе не сулила ничего хорошего У-ши и самому Вэнь Луню. На этот раз, если бы не улучшение его собственного здоровья, эта парочка матери и сына, судя по всему, уже отправилась бы на тот свет следом за ним. Спасибо еще, что у парня хватило ума не затаить обиду, да к тому же он разыскал железнокожий кленовый дуб, который днем с огнем не сыщешь.
Что же касается поместья уездного графа, ему всё равно требовался способный законнорожденный сын в качестве наследника. Сил и времени на Вэнь Чэна он потратил намного больше, чем на всех остальных детей вместе взятых, и даже столь важный Луньчжоуский приказ он давным-давно исподтишка передал Вэнь Чэну. Будущее поместья уездного графа в любом случае принадлежало Вэнь Чэну.
Но что удумал этот Вэнь Чэн? Когда ему сообщили, что Луньчжоуский приказ оказался в руках Вэнь Луня, у него даже промелькнула мысль: будь что будет, может, так оно и лучше. Увы, законы государства Ци чётко регламентировали права наследования для детей от наложниц: титул ни в коем случае не мог перейти к бастарду. Даже если бы в его ветви рода не осталось законных наследников, пришлось бы усыновлять кого-то из боковых линий.
Пока У-ши заваривала чай, старый уездный бо всё еще витал в облаках, и лишь когда густой пар от чашки овеял его лицо, он наконец пришел в себя.
Даже в поздней осенью светло-золотистый чайный настой выглядел согревающе. При первом глотке напиток одаривал долгой, тягучей горечью с легкой примесью терпкости, затем мимолетно проносилось освежающее дыхание диких гор, и лишь в самом конце оставалось едва уловимое сладковатое послевкусие.
Старый уездный бо опустил чайную пиалу на поднос:
— Чай отличный, только вот...
Зазря перевели добро.
У-ши тоже сделала глоток. Сколько бы лет она ни прожила в поместье уездного графа, её происхождение оставалось неизменным — какой бы превосходный чай она ни пила, для неё он всегда оставался на один вкус. Время научило её лишь правильно держать осанку и совершать нужные движения. И всё же этот чай показался ей самым вкусным из всех, что она пробовала в жизни.
— С чего это зря? Длар сам его обжарил. Раз тебе не мил, тогда отдай мне, — с этими словами У-ши попыталась затянуть простенькую чайницу себе в рукав.
Старый уездный бо вытаращил глаза, но останавливать её не стал:
— Раз нравится — забирай!
И надо же было такому случиться, чтобы чайница оказалась из столь неказистой грубой керамики? Неужели жизнь в горах настолько сурова? Разве к ним уже не отправляли несколько повозок с пожитками?
В то время как у подножия горы еще царила глубокая осень, на самой вершине уже встретили первый снег.
Весь мир словно замер...
Ли Эр покраснел как помидор и метался из угла в угол, безумно суетясь. Его шаги казались такими резвыми, будто он собирался взлететь, и он кружил по комнате то в одну, то в другую сторону:
— Старший молодой господин, разве можно так говорить? Тот чай обжарил я! С моими-то талантами, старый господин...
Вэнь Лун еще не видывал столь прекрасного снежного пейзажа и с самого раннего утра задался целью принять живописную позу, но сейчас над ухом назойливо жужжала эта муха. Вэнь Лун не выдержал, взмахнул рукой и ухватил Ли Эра за воротник:
— Осла покормил? Кур покормил? Кимчхи из дома старосты принес? В доме убрался? Все иероглифы, которым учил вчера, запомнил?
Ли Эр под градом вопросов только и делал, что усердно кивал, а напоследок выпалил:
— Дядюшка пошел тащить чаны с кимчхи!
Когда Сюн Да вернулся, он застал свою жену за крайне непослушным занятием — тот стоял прямо под карнизом крыши:
— Тебе что, здоровье уже позволяет вот так на сквозняке стоять?
У Вэнь Луня инстинктивно шевельнулся язык, готовый дать отповедь, но при мысли о последствиях выздоровления он послушно опустил голову и проглотил слова. Тело-то принадлежит ему самому, с какой стати ему вредить себе? К тому же он и так закутался в сто одежек, как китайский пельмень.
Сюн Да вошел на кухню и опустил на пол два огромных чана с кимчхи. Обычные крестьянские семьи переживали всю зиму именно благодаря этим запасам. Те, что жили получше, могли позволить себе изредка отведать мясного на Новый год. Если же заводилась старая несушка, переставшая нести яйца, это вообще было удачей: её пускали на бульон, и над ароматным супом застывал толстый слой золотистого жира.
Как только с вечера пошел снег, в доме затопили кан, и печь не гасла до самого утра.
Сюн Да подхватил Вэнь Луня поперек талии, в два счета содрал с него верхнюю одежду, закинул на кан и надежно спеленал одеялом.
Вэнь Лун не сопротивлялся — смиренно наблюдая, как Сюн Да суетится с разжиганием жаровни с углем, он поспешно пробормотал:
— Я немного посплю, ты давай не суетись.
Сюн Да был бы только рад поваляться вместе с женой, грея постель, но ему еще предстояло счищать снег, так что оставалось лишь как следует подоткнуть одеяло со всех сторон. Для верности он обложил мужа мягкими подушками и валиками. Проведя вместе несколько ночей в одной постели, он успел заметить, что во сне Вэнь Лун ведет себя из рук вон беспокойно.
Пока Вэнь Лун засыпал, он лежал с образцово-показательной выправкой, почти не ворочаясь; но стоило ему погрузиться в сон, как он начинал вытворять черт знает что, словно пускался в пляс. Сюн Да, конечно, нравилось спать под одним одеялом вместо двух, когда любимая жена прижималась к нему, елозила туда-сюда и крутилась во сне, но сейчас ему нужно было отлучиться надолго...
Вэнь Лун же совершенно не разделял тревог своего крупного медведя: сбросив пинком одну из подушек и устроившись поудобнее, он тут же закрыл глаза.
Сюн Да укрепил прорванную линию обороны из подушек, наклонился, несколько раз крепко чмокнул Вэнь Луня в лицо и только после этого с тяжелым сердцем вышел вон.
Вэнь Лун потерся щекой о постель, ощущая странную смесь досады и беспокойства внизу живота. Он-то наивно полагал, что Сюн Да — разумный медведь, но тот, оказавшись действительно разумным, выставил главное условие: вся эта разумность держится лишь на том, что он, Вэнь Лун — жена какого-то там Сюн Да.
Стоило этому фундаменту хоть чуть-чуть зашататься, как Сюн Да мгновенно превращался из бесстыдного и наглого хулиганистого маленького енота в разъяренного черного медведя, с которым было бесполезно вести любые переговоры. Раньше он хотя бы мог прикрываться этим дряхлым телом как отговоркой, неужели теперь ему действительно придется отмываться добела и подчиняться?
Внутренние терзания Вэнь Луня были настолько сильны, что даже во сне он принимал крайне затейливые позы.
К моменту, когда Сюн Да закончил расчищать крышу от снега, Вэнь Лун как раз совершил грандиозный переворот: раскинув длинные руки и ноги, он шлепнулся ими о стену и прилип к ней, точь-в-точь как геккон. Разумеется, никаких присосок на конечностях Вэнь Луня не имелось, и уже через пару секунд он сполз по стене вниз.
Сюн Да не дал ему второго шанса пообщаться со стеной: быстро стянув верхнюю одежду, он залез на кан и водворил непутевого супруга обратно под одеяло. На сей раз Вэнь Лун вел себя тихо — прижавшись к источающему жар телу, словно к печке, он потерся о него щекой и расплылся в довольной улыбке.
Всевозможные суетливые звуки словно вмиг отдалились. В барабанных перепонках зазвучал гул глубокого, темного океана: под гладкой, безмятежной гладью скрывалась мощная, опасная стихия, но от этого почему-то становилось невероятно спокойно на душе.
Вэнь Лун успокоился, а вот Сюн Да пришлось несладко.
Он едва не втянул воздух сквозь зубы и крепко-накрепко обхватил Вэнь Луня руками: если не сжать его покрепче, тот ведь в два счета сорвет с него всю одежду!
Вэнь Луню же казалось, что шум океана внезапно загремел с яростью боевых барабанов, однако в какой-то момент бурный поток наткнулся на невидимое препятствие и резко застопорился. Брови Вэнь Луня мгновенно сошлись на переносице, пошевелить руками он не мог, поэтому подался вперед и уперся лбом.
Плечо Сюн Да приняло на себя удар по старой незажившей ране, из-за чего у него вмиг пропали все силы сдерживать супруга. Стоило его хватке чуточку ослабнуть, как рука Вэнь Луня сама собой нашарила шрам у него на плече.
Страдающий перфекционизмом мозг продолжал шарить пальцами до тех пор, пока ровный гул в голове не восстановился, и лишь после этого Вэнь Лун со спокойной душой провалился в глубокий сон.
Сюн Да бережно и плотно прижал к себе утихшего воителя. Быть может, дело было в самовнушении, но ему действительно показалось, что нывшее от любой перемены погоды плечо стало болеть меньше.
Сюн Да подремал совсем недолго — наступил полдень. Он попытался добудиться спящего, но все его попытки окончились ничем. В ответ в него полетели три или четыре подушки, так что медведю пришлось выйти к Ли Эру со словами:
— Разогрей еду.
Зимой у крестьян забот немного. Но дом Сюн был другим — здесь требовалось приводить в порядок самую разную утварь. Кэ Цюйлянь и двое других спутников совсем не разбирались в деревенском быту, поэтому во многих делах набивали шишки. Близких знакомых среди местных у них не было, и подсказать было некому.
Сюн Да кое-что понимал, но его познания тоже имели пределы. К тому же ему приходилось то и дело наведываться в комнату, чтобы проверить, не скатился ли Вэнь Лун с постели. Однако весь этот день Вэнь Лун спал на редкость мирно. Заградительный вал из подушек вокруг него не был прорван ни на дюйм.
Поначалу Сюн Да ничего особенного не заподозрил, но когда вечером попытался разбудить мужа, а тот все так же сонно хлопал глазами, впору было забить тревогу — дело явно принимало неладный оборот.
— Жена? Проснись, пора ужинать.
Вэнь Лун с трудом приподнял веки, скривил губы и тут же тяжело приник к груди Сюн Да.
Подобное поведение, которое в бодрствующем состоянии никогда бы не проявилось у Вэнь Луня, начисто лишило Сюн Да дар речи.
— Ж-жена?
Шум мешал Вэнь Луню, и он недовольно нахмурился:
— Не шуми, дай поспать.
В конце концов Вэнь Лун так и остался сидеть на кане, пока Сюн Да возился с ним, умывая и кормя ложкой. При этом глаза Вэнь Луна не открывались ни на секунду. Когда же Сюн Да забрался на кан сам, Вэнь Лун почти мгновенно прижался к нему, с удивительным энтузиазмом содрал с Сюн Да верхнюю одежду и залез прямо в объятия.
Сюн Да глубоко вдохнул, сдерживаясь так сильно, что у него покраснели глаза:
— Жене еще нездоровится, ей нужно поправляться, еще нездоровится... — но руки и ноги уже жили своей собственной жизнью: переплетясь с телом супруга, они завязали их обоих в тугой узел.
Сюн Да прекрасно понимал, что состояние Вэнь Луня ненормально. И все же то, что тот так отчаянно тянется к нему, было куда лучше прежних попыток держаться на почтительном расстоянии.
На следующий день Вэнь Лун проснулся, когда солнце уже поднялось высоко над землей. Если бы не неустанное бормотание Сюн Да прямо над ухом, он бы с удовольствием проспал еще дольше.
В спальне горела жаровня с углем, было очень тепло.
Однако, приподнявшись на постели, Вэнь Лун едва не заголосил, вперившись в одеяло точь-в-точь героини каких-нибудь мыльных драм. Где его одежда? Куда подевалась одежда?! И с каких это пор всё его тело оказалось так щедро усыпано следами от поцелуев, словно вспаханное поле?
Что здесь, чёрт побери, произошло?!
http://bllate.org/book/30857/3762364
Готово:
