— Ты всего лишь неопытный, начинающий соискатель. Знаешь ли ты, кто такой канцлер Гу? Он — чиновник, которому прежний государь доверил заботу о юном наследнике! При дворе никто не смеет открыто идти против него. Неужели ты думаешь, что одним доносом и обвинением сможешь искоренить измену?
Господин Шэнь строгим, холодным тоном смерил его строгим выговором. О дурной славе канцлера Гу знали абсолютно все. Весь мир ведал о его коварстве, хитрости и жестоких методах, однако проклинать его за глаза — это одно, а выступить с открытым обвинением прямо на заседании двора — совсем другое. В конце концов, пока дело не вынесено на чаши весов, оно легко, как птичье перо, но стоит положить его на весы — и оно станет тяжелее тысячи цзиней.
Господин Мэй с искренним интересом взглянул на господина Шэня, а затем снова перевёл взгляд на исполненного воодушевления юношу: — Какой высокий порыв! Я видел, ты написал в стихах, что канцлер Гу мелочен и не выносит инакомыслия. Если ты обвинишь его прямо перед лицом двора, неужели не боишься смерти?
Се Шаолин усмехнулся, а когда снова поднял голову, его взгляд горел ярким огнём: — Поутру узнав о человечности и справедливости, вечер ли встречу смертью — чего ещё желать?[1]
Господин Мэй, однако, с несогласием качнул головой и лишь с лёгкой улыбкой оборвал его:— Глупо.
— Глупо? Се Шаолин с самого детства славился своим умом, и никто ещё не осмеливался использовать это слово по отношению к нему.
Господин Мэй неторопливо продолжил: — Канцлер Гу нынче обладает безграничной властью. Твоё обвинение на глазах у всего двора заденет лишь край его одежд, а сам ты за это отдашь жизнь. Это совершенно того не стоит.
Се Шаолин холодно усмехнулся: — Когда искореняешь изменников ради государства, при чём тут «стоит» или «не стоит»?
В глубине души он уже жалел, что открылся господину Мэй. Этот человек с первых же слов показал себя трусливым цепляющимся за жизнь обывателем, до крайности вульгарным.
Но господин Мэй ничуть не разозлился, а лишь тихо спросил: — Хорошо, коли ты не боишься смерти, не боишься ли ты остаться в живых?
Се Шаолин не понял его замысла, но смутно ощутил таящуюся в этих словах дурную затею.
Господин Мэй слегка улыбнулся: — Я слышал, что у канцлера Гу богатый опыт и он мастерски умеет превращать верных и честных слуг в своих ручных псов. Если тебе посчастливится выжить, не боишься ли ты сам стать псом канцлера Гу?
Взгляд Се Шаолина мгновенно заледенел. Об этом он, разумеется, прекрасно знал.
Среди приверженцев канцлера Гу хватало тех, кто прежде считался «чистыми помыслами», а нынче, точно собаки с перебитым хребтом, виляли хвостом позади канцлера Гу, вымаливая жалость и влача жалкое существование. Он медленно сжал в руке складной веер, и раздался сухой треск: спица веера переломилась от его силы. Юноша отдернул рукав с таким видом, будто наступил на какую-то грязь: — Псом Гу Юя? А не слишком ли много он о себе возомнил?
Услышав это, господин Шэнь нахмурился и косо взглянул на стоявшего рядом молодого господина. Но господин Мэй даже не изменился в лице и лишь с полуулыбкой спросил: — Хм? А если он бросит твоих отца и мать в тюрьму Чжаоюй и раскалёнными щипцами будет кость за костью дробить им пальцы, что ты сделаешь?
Зрачки Се Шаолина судорожно сжались.
Улыбка господина Мэй не угасала, а его приятный голос пропитался ядом: — А если он отравит твоих сестёр в публичный дом и заставит их заниматься непотребством, ты всё равно не подчинишься?
Этот удар пришёлся в самоё сердце. Се Шаолин внезапно сделал шаг вперёд, стремительно и грозно приблизившись к господину Мэй: — Ты думаешь, напугаешь меня этими речами?
— Дерзость! — резко выкрикнул господин Шэнь, собираясь шагнуть вперед и преградить ему путь.
Господин Мэй бросил взгляд на господина Шэня, а затем без малейшей спешки слегка похлопал Се Шаолина по натянутой щеке и тихо, ласково успокоил: — Не бойся, дитя.
Нос Се Шаолина заполнил дурманящий тонкий аромат, исходящий от его ладони. От этого запаха во рту пересохло, а язык словно онемел. На мгновение его охватило неописуемое чувство смущения.
Разумеется, он боялся.
Он не боялся умереть сам, но страшился втянуть невинных. Он невольно облизнул уголок губ: — По-твоему, мне следует просто сидеть и смотреть, как шакалы и волки заправляют всем? И ни во что не вмешиваться?
Господин Мэй, казалось, растерялся от его вопроса и беспомощно улыбнулся: — На вещи нужно смотреть шире и дальновиднее. Ты моложе канцлера Гу. Сбереги сначала собственную жизнь, а уж в будущем у тебя найдётся немало возможностей расправиться с ним.
Се Шаолин впитывал остатки аромата с его ладони, чувствуя, как его мысли предательски путаются.
— Кхм! Господин Шэнь громко кашлянул, заставив Се Шаолина очнуться от забытья.
Господин Шэнь бросил на Се Шаолина холодный взгляд и обратился к господину Мэй: — Молодой господин, время уже позднее, нам пора возвращаться.
Господин Мэй кивнул, поднялся с места и вальяжным шагом направился к выходу из восточного павильона.
Се Шаолин застыл на месте, невольно дотронулся до собственной щеки и мысленно повторил: «На вещи нужно смотреть шире и дальновиднее...» Внезапно опомнившись, он поспешил за господином Мэй: — Молодой господин, постойте! Я так и не узнал вашего полного имени!
Господин Мэй обернулся и слегка улыбнулся. Эта улыбка была настолько чистой и прохладной, словно брызги разбившегося нефрита на снегу, что от неё невозможно было отвести глаз. — Ты узнаешь.
Сердце Се Шаолина судорожно сжалось, оставив чувство глубокой утраты и тоски.
Прошло много времени.
Смеркалось.
Товарищ Се Шаолина, Сюй Хэшэн, пришёл в восточный павильон и увидал его в одиночестве сидящим за чайным столиком. — Шаолин? Шаолин! Сюй Хэшэн окликнул его трижды, но не получил ответа. Подойдя ближе, он заметил, что в пальцах Се Шаолина зажат простой платок с ало-красными каплями крови. — Чей это платок?
Сюй Хэшэн решил, что следы крови приносят несчастье, и протянул руку, желая вырвать его и выбросить, но Се Шаолин резко поднял руку, прижал платок к носу и глубоко вдохнул. Прохладный аромат проник в самую душу. Се Шаолин глухо пробормотал: — Брат Сюй, я встретил бессмертного, сосланного на землю.
---
Господин Мэй в паланкине добрался до задних ворот усадьбы канцлера, а Шэнь Цзюнь верхом на коне следовал прямо за ним. Едва паланкин опустился на землю, Шэнь Цзюнь тут же соскочил с коня, наклонился к шторке и произнес: — Ваша светлость, не извольте гневаться. В тереме Хэюэ собираются лишь слепые и неопытные юнцы, ничего не ведающие о ваших великих заслугах и трудах.
Гу Хуайюй приподнял уголок шторки: разве он мог не понять, что Шэнь Цзюнь заступается за Се Шаолина? Однако сейчас ему было не до этого щегла, в данный момент его занимало совсем иное дело. — Шэнь Цзюнь, где-то через полмесяца беженцы из Цзянчжоу должны подступить к городским стенам.
Шэнь Цзюнь слегка опешил, но быстро подавил мелькнувшее в глазах отвращение. Он опустил веки, сохраняя привычно ровный и сдержанный тон: — Ваш покорный слуга уже сделал приготовления: за всеми четырьмя воротами выставлены заслоны, беженцы не смогут легко проникнуть в город.
Гу Хуайюй удивленно издал: — О?
Кулаки Шэнь Цзюня в рукавах сжались, однако он продолжал говорить, не сводя взгляда и не выдавая ни малейшего сомнения или личного умысла: — Кроме того, ваш покорный слуга направил людей на северо-западную пустошь для обустройства временного лагеря. Заготовлено достаточное количество золы и не гашеной извести. Если кто-то из беженцев погибнет, трупы будут немедленно захоронены и обработаны известью, дабы предотвратить мор и эпидемию.
Гу Хуайюй не знал, похвалить ли его за предусмотрительность или назвать безумцем, и лишь с лёгким смешком спросил: — И помимо этого нет иных способов?
— У вашего покорного слуги есть ещё один замысел. Шэнь Цзюнь опустил глаза, и его голос звучал так легко, будто он говорил о сегодняшней погоде: — Беженцы преодолели долгий путь, скитаясь и добравшись до столицы. Их обида — словно сухие дрова. Вашей светлости нужно лишь подослать несколько незнакомых лиц, чтобы те подстрекали их... И когда они ринутся на штурм городских ворот, Императорская гвардия сможет с полным правом избавиться от этой угрозы раз и навсегда. Сказав это, он холодно поднял взгляд.
Гу Хуайюй внезапно тихо рассмеялся.
Спина Шэнь Цзюня натянулась, но тут белая, словно нефрит, рука показалась из-за шторы паланкина, и палец щёлкнул его по переносице меж бровей: — Шэнь Цзюнь, ах Шэнь Цзюнь... Неужто я не могу просто впустить беженцев в город? — неторопливо спросил Гу Хуайюй.
Шэнь Цзюнь не то чтобы не думал о такой возможности, но стоит беженцам войти в столицу, как дурная слава Гу Хуайюя пополнится еще одной чёрной полосой.
А если беженцы устроят беспорядки, то дело об присвоении казённых средств вылезет наружу. Чистые помыслами сановники при дворе, словно жаждущие крови комары, только и ждут, чтобы ухватиться за проступок Гу Хуайюя. Они непременно раздуют из этого скандал на весь город.
Увидев его молчание, Гу Хуайюй изложил задуманный им план: — Вернувшись сегодня, немедленно обнародуй указ: все монастыри и даосские храмы в столице, занимающие площадь более десяти му, должны освободить половину своих келий для размещения беженцев. Размещение — это лишь первый шаг. Если мы хотим, чтобы они не бунтовали, им нужно дать средство к жизни. Большинство беженцев лишились крова и дома, и если дать им возможность кормить себя сами, это решит проблему в корнях. — В столице полно лавок, мастерских и торговых домов. Если заведение нанимает беженцев из Цзянчжоу, на следующий год им на основании документов будет снижен налог на одну десятую. Скоро зима. В амбарах Министерства общественных работ уже не первое десятилетие пылится старая вата. Чем гнить ей на складах, я выпишу указ, а ты заберёшь её и раздашь беженцам на зимнюю одежду. Гу Хуайюй изложил все пункты один за другим — это не было сиюминутным порывом, а походило на давно продуманный план.
Шэнь Цзюнь молча смотрел на половину лица за шторой паланкина, не в силах вымолвить ни слова.
За семь лет Гу Хуайюй, которого он знал, всегда был беспощадным, жестоким и эгоистичным человеком. Он и помыслить не мог, что этот человек станет печься о беженцах. Его кадык дернулся, а голос прозвучал чуть медленнее обычного: — У вашей светлости поистине милосердное сердце Будды. Вы оказываете им такую благодетель, и беженцы будут бесконечно благодарны вам и не дерзнут учинять беспорядки в столице.
Гу Хуайюй лишь посмеялся над этим: — Благодарны? На кой чёрт мне их благодарность? С этими словами он убрал руку, и в момент, когда штора опустилась,
Шэнь Цзюнь услышал напоследок фразу: — Просто неприятно смотреть, когда люди сдыхают прямо у городских ворот.
Шэнь Цзюнь снова замер, не понимая, всерьёз он говорит или шутит. Он повернулся, собираясь взять коня за поводья, как вдруг услышал тихий оклик за спиной: — Шэнь Цзюнь.
Гу Хуайюй спокойным голосом произнес: — Не нужно рушить человеку будущее. Пусть придёт на экзамен, я этого не боюсь.
Шэнь Цзюнь на мгновение не понял его и в замешательстве уставился на него.
Гу Хуайюй добавил: — Се Шаолин.
Зрачки Шэнь Цзюня судорожно сжались.
Будучи главным экзаменатором на предстоящих государственных испытаниях, у него имелась сотня способов сделать так, чтобы Се Шаолин провалился и не попал в списки. Но Гу Хуайюй решил пощадить Се Шаолина. Неужели это всё тот же канцлер Гу, привыкший опираться на власть и мстить за малейшую обиду? Шэнь Цзюнь подавил бурю мыслей в душе и, поклонившись, ответил: — Ваш покорный слуга понял. Однако не успел он подойти к коню и взяться за поводья, как за спиной снова раздался приятный голос: — Шэнь Цзюнь.
Гу Хуайюй неожиданно приподнял штору и высовывал лицо. Пушистый воротник его плаща делал его похожим на вылепленного из снега человека: — У меня есть ещё кое-что...
Пальцы Шэнь Цзюня сжались на поводьях с громким треском, но на лице сохранялось привычное почтение: — Слушаю приказания вашей светлости? Он уже решил, что Гу Хуайюй передумал, но канцлер лишь слегка нахмурил брови и совершенно серьёзно спросил: — Почему он назвал меня «Котом Гу»?
Шэнь Цзюнь не удержался от смеха и громко произнес: — Потому что ваша светлость недосягаемы для их понимания, они не могут разгадать ваши помыслы — прямо как кошка.
— Вот оно что. Гу Хуайюй кивнул и лениво откинулся на спинку сиденья паланкина.
На самом же деле прозвище появилось из-за народных поверий, будто кошки — существа темные и коварные, а Гу Хуайюй был как раз хитер и коварен, вот сановники и использовали это прозвище для насмешки, и со временем кличка разнеслась повсюду.
Примечание переводчика:
[1]Знаменитое изречение Конфуция из древнекитайского трактата «Лунь Юй» («Беседы и суждения»): «子曰：朝闻道，夕死可矣。”
Классический перевод: «Утром узнал Путь (Истину) — вечером умереть не жалко» (или: «Если утром постигнешь истину, то вечером можно и умереть»).
http://bllate.org/book/30827/3891349
Готово:
