Эй, сколько раз тебе говорить, в Период Хаоса тебе и Зай-Заю лучше сразу ложиться спать, зачем было меня ждать? — в его красивом, обволакивающем голосе слышалось предельно ясное беспокойство и нежность.
Ощутив теплое дыхание партнера, Бай Цинло, напрягавший все силы целую ночь, наконец расслабился и с легкой усмешкой парировал:
— Разве ты недоволен?
— Эх, — Цзян Чэньюй растерялся от такого вопроса. Он протянул руку, почесал себя по затылку и простодушно улыбнулся Бай Цинло: — Но ведь я за тебя переживаю.
Цзян Чэньюй больше ничего не говорил, потому что сердца их бились в унисон — они одинаково заботились друг о друге.
Он еще хотел что-то сказать, но не успели слова слететь с губ, как все его внимание было приковано к возившемуся на груди малышу.
Крошечный пухлик что-то выискивал, совершая какие-то странные движения, и его нежно-розовый кончик носа находился так близко к коже Цзян Чэньюй, что тот отчетливо чувствовал дыхание, слетавшее с маленького носика.
— Зай-Зай, ты чего это делаешь? — Цзян Чэньюй с забавой поднял крошечного детеныша на руки, но тут же испугался его серьезного и сосредоточенного выражения лица.
— Зай-Зай, это у тебя... к чему? — Под влиянием сурового выражения мордашки малыша Цзян Чэньюй и сам невольно выпрямился, то и дело поправляя позу.
И надо же такому случиться — он уже целую вечность не держал себя столь церемонно.
Малыш Зай-Зай совершенно не подозревал, что его странное поведение создало для папы колоссальное напряжение. Под все более подозрительным взглядом Цзян Чэньюй крошечный детеныш наконец собрался с духом и заговорил — серьезно и истово.
Зай-Зай хочет есть мисочку кашки!
— Папа, а как победить эту бяку? Зай-Зай постарается-постарается изо всех сил и прогонит ее! — с полной уверенностью заявил Сяо Юньлэ, высоко задрав крошечную головку и источая вид человека, готового свернуть горы.
Хотя он и не знал, была ли эта бяка той самой первопричиной гибели папы, само словосочетание звучало так, будто ничего хорошего оно не несет!
Он не мог позволить ускользнуть ни одной бяке, которая могла бы привести к папиной смерти!
Цзян Чэньюй думал, что его сынок собирается изречь какую-то потрясающую воображение мысль, но услышал столь бессвязные слова. На секунду он невольно рассмеялся и, подыгрывая крохе, решил поддразнить малыша.
— Тогда Зай-Зай должен сначала рассказать мне, что это за бяка такая. — Хотя они провели с маленьким детенышем всего один день, Цзян Чэньюй даже не заметил, как его собственный голос стал необычайно мягким, и в разговоре он даже начал подражать детскому лепету пухлика.
— Бяка — это... — поспешил заявить Сяо Юньлэ, но в самый разгар эмоций его голос вдруг застрял в горле.
Он же такой маленький растеряша, он совершенно забыл, как папа назвал эту бяку...
Сяо Юньлэ торопливо перевел полный мольбы взгляд на Бай Цинло, и его мягкий голосок зазвучал с неподдельной обидой:
— Папа, а что такое бяка?
Улыбка на губах Бай Цинло просто не помещалась. Он и представить не мог, что растить детеныша так весело, а уж насколько богата мимика его собственного ребенка — и вовсе не ожидал. Он ведь сам только что забыл те три слова, а теперь на его крошечном личике застыло выражение, будто это его кто-то обидел.
— Бяка — это Период Хаоса, неужели Зай-Зай забыл? — сдерживая смех, произнес Бай Цинло.
— Точно! Бяка — это период йи-йи! — получив ответ от Бай Цинло, Сяо Юньлэ тут же повернулся к Цзян Чэньюй и выпалил его, но, конечно же, тут же умудрился забыть подсказку.
Однако малыш ни капельки не подозревал, что уже исказил папины слова, и вещал с таким видом, будто изрекает неоспоримую и громогласную истину.
Глядя на решительную физиономию детеныша, Цзян Чэньюй не удержался от улыбки. Но стоило ему осмыслить только что сказанное малышом, как улыбка в его глазах угасла. Впрочем, он не стал упрекать ребенка за оторванность от реальности, а вместо этого крайне серьезно принялся уговаривать:
— Зай-Зай, может, снизим планку?
— Нет-нет-нет, — головка малыша едва не затряслась, как погремушка, тон был твердым, а прекрасные глаза серьезно смотрели на Цзян Чэньюй: — Зай-Зай не хочет, чтобы папе было больно-больно.
Хотя он и знал, что детские мысли меняются быстрее всего и идеи у них возникают каждую секунду, Цзян Чэньюй все равно был тронут словами собственного сынишки: «не хочет, чтобы папе было больно».
Более того, по движениям и выражению лица своего ребенка он смутно чувствовал, что его малыш совсем не похож на других детей. Тот был невероятно серьезен — до крайности серьезен в своем желании разобраться с этой проблемой, даже если она окажется невероятно, невообразимо сложной...
Цзян Чэньюй вовсе не хотел гасить боевой дух крохи. Он протянул руки, подхватил пухлика и взмыл его высоко вверх:
— Папа просто невероятно, безумно счастлив!
Сяо Юньлэ взмыл в воздух, но на этот раз не почувствовал страха — сильные руки папы надежно поддерживали его снизу.
— Словно лечу! — издал серебристый смешок пухлик и радостно закричал.
— О? Тогда давай папа заставит Зай-Зая лететь еще быстрее, м? — брови домиком взметнулись вверх, и Цзян Чэньюй, поддерживая детеныша снизу, закружил его в воздухе, то поднимая высоко вверх, то опуская вниз.
Пушистая шерстка детеныша мерно колыхалась под ласковым ветерком, и в лучах солнца каждая ворсинка казалась окутанной мягким золотистым сиянием.
Прекрасные круглые глазки сияли ярко-ярко. Стоило лишь взглянуть на него, как тут же ощущалась радость, переполнявшая его изнутри. Он радовался так открыто, словно маленькое солнышко, и стоило оказаться рядом, как этот свет мгновенно согревал и исцелял.
Бай Цинло стоял в стороне, наблюдая за резвящимися отцом и сыном, и на его мягком лице тоже расцвела улыбка. С появлением милого детеныша в доме стало намного оживленнее.
Глядя на то, как эта парочка собирается играть до бесконечности, Бай Цинло с беспомощной улыбкой покачал головой, подошел к еще не остывшим от азарта Цзян Чэньюю и Зай-Заю и произнес:
— Давайте поиграем позже, Зай-Зай ведь еще не поел, все ждал тебя.
— А? — Цзян Чэньюй с удивлением и умилением посмотрел на сидевшего на его ладони пухлика. Он никак не ожидал, что детеныш отказался от еды из-за него.
В этот момент Сяо Юньлэ был совсем не так весел, как все воображали. Опустив голову, он мягкими пушистыми лапками легонько скреб по земле.
Лишь постучав лапками по земле несколько раз, он с внезапным изумлением осознал, что то, что он принимал за землю, на самом деле было папиной ладонью.
И без того покрасневшие кончики ушей от этого открытия порозовели еще сильнее, но из-за слоя нежного белоснежного пушка этого никто не заметил.
http://bllate.org/book/30809/3756759
Готово:
