Помимо заработка на еду, чтобы поддерживать лишь базовые жизненные силы, мать целыми днями сидела сиднем в полумраке, глядя на старые фотографии и утирая слезы, а ее прерывистые всхлипывания заглушали урчание в животе голодного ребенка.
Вся полнота искренних чувств не могла вернуть мужчину, чье сердце переменилось, и не могла купить хлеба, чтобы набить желудок.
Переломный момент наступил в самый обычный зимний вечер, когда Тань Шуюй отправился отнести ужин матери, которую неожиданно вызвали на ночную смену.
На обратном пути пронизывающий зимний ветер заставлял человека дрожать от холода, его стопы онемели до потери чувствительности, щеки начали гореть, и он механически шагал вперед, лелея в сердце надежду сразу же по прибытии домой опустить ноги в таз с горячей водой.
Он уже очень и очень давно свыкся с этим ощущением легкости в голове и ватных ног, наивно полагая, будто его хрупкое детское тело уже приспокоилось к такому холоду.
Вдруг рядом раздался собачий лай, земля под фонарем просматривалась плохо, а недалеко стояли бродячая собака и какой-то ребенок — малыш явно перепугался до полусмерти и стоял на месте, горько рыдая.
В итоге чем сильнее она плакала, тем больше заводилась собака, скаля пасть и выглядя так, будто собралась броситься и укусить.
Он немедленно шагнул вперед, заслонил ребенка спиной и велел ей не плакать, собака быстро успокоилась, а маленькая девочка сквозь слезы поблагодарила его.
Вскоре подоспели взрослые, и он подумал, что это отец девочки, совсем не подозревая, что собака вовсе не бродячая — мало того, что у нее был хозяин, на ней еще и красовалась новенькая толстая пуховая жилетка, защищавшая от свирепая стужи.
Родители девочки подоспели следом вместе с няней, и, завидев обожаемую мать, девочка, которую только что успокоили, бросилась в ее теплые объятия и снова залилась громким плачем.
Успокоив ребенка, родители с обеих сторон обменялись извинениями, узнав в чем дело, и хозяин большой собаки удалился первым.
Ой божечки, какая красивая кроха, сокровище, а где твой дом?
Это была очень высокая и очень приятно пахнувшая тетя. Услышав вопрос, Тань Шуюй перевел взгляд с большой собаки.
Он назвал название жилого комплекса, но тетя явно никогда о нем не слышала и лишь расспросив няню, сообразила, где это, после чего с тревожным выражением лица поинтересовалась, как это он один забрёл так далеко.
Ничего не поделаешь: у матери было низкое образование, она почти не знала иероглифов, да и здоровьем не отличалась, так что мало где нашлось бы место, готовое ее взять, а работу продавцом-консультантом ей дали лишь из жалости, поскольку хозяин счел их сироту-ребенка и мать жалкими.
Видя, что Тань Шуюй молчит, тетя не стала донимать его расспросами, повернулась и шепнула что-то няне, которая держала на руках дочь, а вскоре подъехал черный легковой автомобиль, водитель которого заявил, что они отвезут его домой.
Тань Шуюй видел много машин на дороге, но ему еще никогда не доводилось в них ездить — в конце концов, это была привилегия богачей.
Мама говорила, что нельзя просто так уходить с чужими людьми, и он уже было хотел покачать головой, как вдруг дверца машины вплотную распахнулась, и на него пахнуло волной тепла.
Как тепло.
Это было его самым прямым и глубоким впечатлением в тот момент. Следуя за этим теплом, он невольно шагнул внутрь салона.
Ничего не поделаешь, он ведь был так, так сильно замерз.
Мама вечно считала, что мальчикам жарко и они не боятся холода, поэтому он все не решался сказать, как же сильно, как же страшно он мерз.
Для такого малыша, как он, оказаться закутанным с ног до головы в эту волну тепла было неизведанным ранее счастьем, настолько сильным, что даже много лет спустя, вспоминая об этом, он все еще чувствовал себя так, будто находится там наяву.
Добрая тетя попыталась помочь ему снять верхнюю одежду, чтобы по прибытии на место не случилось простуды из-за резкого перепада температур, но, коснувшись его пальцами, тут же нахмурилась.
Кроха, да ты же горишь, ты чего вырядился всего в одно толстое пальто, это же даже не пуховик.
Но то была его самая морозостойкая одежда.
Оставив попытки раздеть мальчика, тетя велела водителю сменить маршрут и на какое-то время погрузилась в задумчивость.
Дальнейшее он помнил смутно: судя по всему, они заехали в клинику к врачу, купили сладкого молока и ароматного хлеба, и лишь когда блестящая легковушка въехала в знакомый темный переулок, где прямо на землю вытекали помои из кухни, воспоминания прояснились.
Это одежда моей дочки, хоть фасон и девчачий, но вы примерно одного роста, так что на первое время сойдет.
Ощутив никогда прежде не испытанные мягкость и толщину ткани, Тань Шуюй не устоял перед искушением тепла и в очередной раз нарушил строжайший материнский запрет о том, что бедняк не должен терять достоинство, приняв чужую милостыню.
В тот вечер он, укушенный в ту розово-белую пуховую куртку, заснул в постели самым крепким сном со времен развода родителей.
Впоследствии та тетя приходила еще много раз, и Тань Шуюй узнал, что ее фамилия Сюй и она детский врач. Тетя Сюй спросила его, не хочет ли он пойти учиться.
Он не слишком отчетливо понимал, что значит учиться, но стоило ему услышать, что повзрослев, ученики смогут зарабатывать деньги, быть сытыми и одетыми, как у него не осталось причин не прельститься этим.
Вот только все оказалось не так просто, как представлялось, из-за упорного сопротивления матери — она настаивала на том, чтобы не принимать подачки.
Ну а сколько раз тетя Сюй наносила им визиты впоследствии, взывая к чувствам и разуму, пока неколебимая мать наконец не сдалась и не согласилась на денежные пожертвования на жизнь ради получения девятилетнего базового образования, Тань Шуюй уже не знал.
Ему были известны лишь две вещи: во-первых, тетя Сюй — добрая женщина, и он должен отблагодарить ее, а во-вторых, деньги — это поистине прекрасная вещь.
Отец ради денег отказался от чувств, мать шла на компромиссы ради денег, а он сам благодаря деньгам получил возможность быть сытым и одетым.Однако жизнь Тань Шуюй претерпела изменения, способные полностью перевернуть её судьбу, а вот для матери всё осталось прежним — она, казалось, навеки застряла в той глубокой зимней ночи, когда получила звонок от отца.
В конце концов, женщина, застрявшая в собственном одиноком спектакле об идеальной юношеской любви на всю жизнь, оказалась не в силах вернуть давно угасшие истинные чувства мужа. День за днём она погружалась в тоску, горечь источила её силы, и на третьем году учебы сына в университете ей диагностировали рак молочной железы.
К счастью, этот недуг поддавался лечению с очень высоким процентом исцеления, и мать согласилась на терапию. Ради этого Тань Шуюй втайне бросил учебу и устроился на работу с полной занятостью.
Когда он познакомился с Гу Цианем, тот подступился к нему с недобрыми намерениями. Но добившись своего, Тань Шуюй снова и снова повторял себе, что Гу Циань — человек хороший, состоятельный и станет прекрасной опорой, которая поможет ему и матери полностью избавиться от нищеты и болезней, и в итоге вступил в брак в столь юном возрасте.
Обретя постоянный источник финансирования, Тань Шуюй думал, что мать наконец поправится, но он и представить не мог, что вместо этого его ждет весть о её самоубийстве.
Под благовидным предлогом: видя, что он обрел хорошее пристанище, она как мать может уйти со спокойной душой.
А ведь незадолго до этого она только-только пообещала, что после окончания свадьбы уедет за границу и будет послушно лечиться.
Он решил жениться, чтобы мать продолжала жить, а мать поспешила навстречу смерти, посчитав, что теперь у него есть брак и новая опора. Какая злая шутка судьбы.
Глава 9: Ты изменил
Машину немедленно направили в отель в уездном городке. Личный врач, которого привез с собой Шан Ичэн, прямо в дороге бегло осмотрел Тань Шуюя и назвал две причины обморока.
Первая — слишком сильные эмоциональные потрясения. Вторая — после принятия душа его поры раскрылись, и на них подул холодный ветер, из-за чего сосуды сузились, кровоснабжение головы ухудшилось, и наступил кислородный голод, приведший к потере сознания.
Лечение заключалось в том, чтобы вернуться в теплую обстановку и поддерживать температуру тела до тех пор, пока кровообращение не придет в норму.
К счастью, отреагировали вовремя, избежав тяжелых последствий в виде необратимого повреждения мозга.
Отворив дверь комнаты, Шан Ичэн бережно уложил юношу в заранее согретую постель, а Вэнь Цзюнь была им «выставлена» за дверь.
Девушка оказалась неплоха: хоть она и страшно боялась, а от испуга её голос дрожал, она продолжала неотрывно следить за Тань Шуюем. В конце концов Шан Ичэн отдал ей свой паспорт и карточку от номера, после чего она лишь неохотно удалилась в соседний номер того же люкса.
— И вот так он к тебе хорошо относился?
Касаясь кожи, которая под пуховым одеялом постепенно возвращала тепло, Шан Ичэн ни на половину не умерил своего гнева, хотя и сам не знал, кого именно сейчас упрекает.
— Неужто считает, что его мозги и без того недостаточно глупы?
Помри он о баллах этого человека на вступительных экзаменах в университет, Шан Ичэн ведь тогда пережил самый изнурительный период за всю свою учебу.
Многие говорили, что он гений и пример для подражания, у которого всем следует активно учиться и перенимать опыт, но они не понимали главного: гений — это худший на свете учитель.
Это всё равно что дошкольник, впервые севший за математику, с учебником наперевес донимает тебя вопросом, почему единица плюс единица равна двум.
Чтобы твоё обучение возымело эффект, тебе нужно превратить доказательство этой формулы из абстрактной очевидности в нечто осязаемое — разжевать, раздробить и выложить всё кристально ясно.
Но тогдашний Шан Ичэн занимался этим с воистину неиссякаемым энтузиазмом, напрочь забывая о сопутствующих хлопотах. Он помнил лишь то, как у какого-то дурачка, разобравшегося в задачках, над которыми, по его мнению, даже думать не стоило, вспыхивали полные звезд глаза-персиковые цветки, а на губах оставался сладкий поцелуй со вкусом сливочной клубники и легким фруктовым ароматом.
Университет, в который он с таким трудом поступил, в конце концов был брошен — точно так же, как и у этого парня.
— М-м…
Человек на кровати шевельнулся и что-то забормотал в бреду.
Хотя разобрать слова не удалось, въевшаяся в самую плоть память безошибочно подсказала Шан Ичэну, что тот жалуется на холод.
Были задействованы все возможные средства, но условия отопления в этой глуши оставляли желать лучшего — пожалуй, они были лишь чуть лучше, чем в старинном загородном омеле, который стоял заброшенным круглый год и лишь изредка сдавался чужакам.
Шан Ичэн без долгих раздумий стянул с него пижаму и переодел в чистую, прилегающую к телу одежду. Не успел он опомниться, как потерявший сознание юноша, словно инстинктивно отыскивая источник тепла, уткнулся ему в грудь.
Совсем как пять лет назад, в те короткие шесть месяцев и четыре дня их романа, когда Тань Шуюй бесчисленное количество раз проделывал то же самое.
Только вот Шан Ичэн не знал, сколько раз за те четыре с лишним года брака с Гу Цианем Тань Шуюй искал точно такие же объятия.
Разве нельзя было подождать его? Хотя бы один летний семестр. Тогда, даже если бы Тань Шуюй лично признался, что согласился продолжить отношения ради денег, он бы тоже смирился.
Каждый раз, когда он вспоминал об этом, затаённая в венах обида начинала кричать и закипать.
Лишь когда послышался щелчок открывающегося электронного замка на входной двери, Шан Ичэн опомнился. Оказывается, он уже давным-давно, не отрывая глаз, смотрел в полумраке ночника на небольшой участок белой кожи на щеке прильнувшего к нему человека, полностью погрузившись в давно позабытое чувство заполненной пустоты в груди.
— Т-ты так и будешь спать, обнимая Шуюя? — шепотом спросила вернувшаяся Вэнь Цзюнь, которая всё же не смогла успокоиться и уйти.
Шан Ичэн привычно оборвал её одной короткой фразой:
— Можешь доложить своему боссу, что я воспользовался чужой беспомощностью, либо, если твоя температура тела выше моей, меняйся местами.
— Нет-нет.
Вэнь Цзюнь тут же замотала головой. Дома она спала под батареей или на электрической простыне, но… ладно. Если отбросить всё остальное, здоровье Шуюя было важнее. А что и как говорить боссу — она полностью положится на своего артиста.
http://bllate.org/book/30766/3751794
Готово:
