Она походила на дразнимую кошку, в то время как Мэн Цзин вечно держала в руке новую, источающую соблазнительный аромат наживку.
Гу Цин отступила на полшага, сложила руки в приветственном жесте, и ее осанка была безупречна:
— Добрую волю Вашего Высочества подданная принимает всем сердцем, но сейчас у меня на рассмотрении и проверке находится еще несколько топок дел, а во второй половине дня предстоит допрос важного свидетеля, так что у меня действительно нет ни минуты свободного времени.
Если у Вашего Высочества возникнут еще какие-либо вопросы, Вы можете в любой момент отправить кого-нибудь передать слово, и если я буду свободна, то непременно дам подробный ответ.
Гу Цин отказала четко и решительно, приведя веские и обоснованные причины.
Улыбка на лице Мэн Цзин не исчезла, лишь стала чуть менее заметной, а в глубине ее глаз заиграл лучистый блеск, пока она разглядывала то, как Гу Цин, внешне выказывая почтительность, воздвигла вокруг себя невидимый барьер.
Ветерок под галереей, казалось, тоже замер на мгновение.
Спустя долю секунды Мэн Цзин тихо произнесла «ах», причем ее голос на конце вопросительно повысился, так что было невозможно понять, довольна она или нет.
Она не стала настаивать дальше, лишь легко взмахнула рукавом, и в этом движении сквозила природная, изнеженная горделивость в сочетании с непринужденностью.
Мэн Цзин произнесла:
— Госпожа Гу и вправду невероятно занятой человек.
Тон ее был непринужденным, словно только что прозвучавшее приглашение было брошено лишь между делом:
— Раз уж так сложилось, мне не пристало принуждать вас к тому, чего вы не хотите, однако...
Она подалась вперед на малый шаг — расстояние не сократилось слишком сильно, но этого хватило, чтобы Гу Цин вновь ощутила то самое незримое давление.
Мэн Цзин слегка приподняла подбородок, глядя на отчетливо очерченный подбородок Гу Цин и ее чуть сжатые губы, а голос ее звучал так мягко и неторопливо, будто лепестки османтуса, кружащиеся в осеннем воздухе.
Она промолвила:
— Госпожа Гу так усердствует, вам стоит поберечь здоровье. Если вы свалитесь от усталости, к кому же мне тогда идти за разъяснениями по поводу всех этих неразрешимых правовых загадок, что не дают мне покоя?
Сказав это, она, не дожидаясь реакции Гу Цин, лукаво сощурилась в улыбке и легко, уповно упорхнула прочь.
Желтовато-желтый подол платья скользнул по каменным ступеням под галереей, оставляя позади угасающий шлейф прохладного аромата османтуса.
Гу Цин стояла неподвижно, провожая взглядом фигуру, скрывшуюся за поворотом коридора, и долго не сдвигалась с места.
Ее опущенные кончики пальцев сочились прохладой, проникая в самую глубь, а между бровей залегла легкая складка.
Мэн Цзин всегда вела себя так: внешне она вроде бы отступала, но на деле каждое ее слово, каждый взгляд походили на мягкие крючки, которые легонько цепляли самые незащищенные уголки ее душевной обороны, оставляя слабый, но нескончаемый зуд и боль.
Во второй половине дня, допрашивая свидетеля, Гу Цин была еще более холодна, строга и немногословна, чем обычно, так что тот и без того перепуганный свидетель сбивался с толку и без конца бил челом.
Даже сидевший рядом судебный инспектор, ведший протокол, не удержался и украдкой бросил на нее несколько взглядов, внутренне недоумевая.
Лишь глубокой ночью Гу Цин покинула ведомство и вернулась в свое поместье.
Повозка покачивалась на тихих улочках, а она, прислонившись спиной к стенке экипажа, закрыла глаза, чтобы передохнуть.
В голове же помимо ее воли вновь прокручивалось каждое слово и каждый обмен взглядами из дневной беседы под галереей.
Вернувшись в поместье, при свете лампы в кабинете она развернула служебную записку, которую требовалось передать главе управления завтра утром.
Гу Цин подняла кисть, намереваясь писать, но ее взгляд невольно скользнул к маленькому чайному столику у окна — там по-прежнему лежала принесенная ею накануне пачка пирожных из папоротника и сладкого батата.
Гу Цин оставила ее в нераспечатанном виде на фарфоровом блюдечке с голубым узором, даже не развязав сверток.
Посмотрев на него добрую половину дня, она наконец опустила кисть, поднялась с места и подошла ближе.
Она развернула промасленную бумагу: сладости давно полностью остыли, и их цвет уже не казался таким свежим, как вначале, однако форма осталась прежней, безупречной.
Гу Цин взяла один кусочек и отправила в рот.
Остывшее пюре по-прежнему казалось приторно-сладким, а текстура теста из батата слегка затвердела — во всяком случае, на вкус оно было уже не столь восхитительным, как в горячем виде.
И все же она медленно, тщательно доела весь кусок до конца.
На кончиках пальцев остались едва заметные следы масла и сахарного сиропа. Подойдя к окну, она при свете холодного ночного месяца за пределами рамы поглядела на свои пальцы, а затем перевела взгляд вдаль, в ту сторону, где смутно угадывались очертания императорского города.
Густая ночная мгла поглотила всю дневную суету и прощупывание почвы.
Лишь упорная сладость на губах и зубах Гу Цин да волнение в глубине души, которое она так бережно прятала, но которое кто-то неизменно так легко вздымал вновь, беззвучно растекались в тишине.
Спустя долгое время она тщательно вымыла руки, вернулась к письменному столу и заново подняла кисть.
На сей раз слова ложились гладко, словно текучая вода, а почерк обрел привычную сдержанную силу.
Словно те мгновения рассеянности и вкушения одинокой сладости никогда и не происходили вовсе.
...
В последующие дни непрекращающийся осенний дождь монотонно барабанил по синеватым камням и платанам во дворе Управления Дали, словно отрезая и временно ограждая их от нежелательных шагов снаружи.
Гу Цин даже обрела несколько дней покоя: накопившиеся вповалку старые тома дел удалось привести в порядок, а у новоподанных запутанных тяжких дел забрезжили ясные контуры.
Днем слышался лишь шум дождя да шелест переворачиваемых страниц, а воздух был наполнен сыростью вперемешку с угрюмым запахом старой туши и архивной пыли. Гу Цин почти уверилась, что этот образ в желтовато-желтых тонах и аромат дягиля будут точно так же смыты непрекращающимся осенним ливнем и больше не возвратятся.
Однако этот покой был нарушен во второй половине дня на пятый день, когда дождь немного ослаб, — нарушен внезапным императорским указом.
Прибыл евнух из внутренних покоев, державшийся с почтительным видом и передавший устное повеление:
Священный лик изволил переехать в Теплый павильон в Западном саду, и младшему министру Управления Дали надлежит немедленно явиться туда для доклада касательно деталей последующего устройства по делу о прошломесячном конфликте между членами императорского рода.
Гу Цин не смела мешкать: приведя в порядок одежды и головной убор, она вслед за евнухом покинула Управление Дали.
Экипаж проехал по влажным улицам, направляясь к Западному саду у границ императорского города.
Последождевой свет неба отсвечивал мутной серо-белой пеленой, отражаясь в тяжелой алой краске дворцовых стен, отчего всё вокруг казалось особенно строгим и торжественным.
На сердце у Гу Цин шевельнулось легкое напряжение: то дело было связано с сыном не самого влиятельного князя-цзюньвана, и хотя с ним разобрались по всей строгости закона, дела императорской фамилии издавна отличались тонкостью, а раз сам Сын Неба изволил о них расспрашивать, значит, имелись какие-то иные соображения.
Стоило переступить порог Теплого павильона, как в лицо пахнуло теплом вперемешку с благовониями, что создавало разительный контраст с внешней сыростью и холодом.
После доклада евнуха Гу Цин с опущенной головой шагнула внутрь и совершила положенный по ритуалу поклон:
— Ваша подданная Гу Цин приветствует Ваше Величество.
Голос Императора донесся сверху:
— Поднимитесь.
Голос звучал вполне мягко.
Затем сверху снова произнесли:
— Пожалуйте место для сидения, госпожа Гу проделала путь под дождем, вы изрядно устали.
Гу Цин выразила благодарность за милость и осторожно присела лишь на краешек круглой табуретки, положив руки на колени и чуть приподняв взгляд.
Убранство Теплого павильона отличалось изысканностью, а Император восседал на кушетке у окна, пролистывая в руках какое-то донесение.
По другую же сторону от кушетки, опираясь на парчовую подушку с золотым узором из пионов, прижимая к груди изящную грелку для рук и укрыв колени шерстяным пледом, сидела Мэн Цзин и с улыбкой взирала на нее.
Гу Цин слегка удивилась.
Мэн Цзин сегодня была облачена в домашнее шелковое стеганое платье цвета серого лотоса, а длинные волосы не несли на себе излишних украшений — они лишь были небрежно собраны нефритовой шпилькой, отчего в ней убавилось обычной нарочитой яркости, а вместо этого проступила некая ленивая болезненность.
Вот только глаза ее по-прежнему горели ослепительным блеском, особенно на фоне клубящегося в Теплом павильоне тепла и сероватого дневного света из окна, в них отчетливо отражалась застывшая фигура Гу Цин.
Гу Цин опустила взгляд, не смея больше смотреть.
Пальцы Гу Цин в рукавах слегка сжались, упираясь ногтями в ладони — она черпала силу в этом крошечном уколе боли, чтобы сохранить самообладание.
Император уже отложил доклад и заговорил обыденным тоном:
— Госпожа Гу, дело о нанесении увечий простому народу сыном князя Аньдина в прошлом месяце, если мне не изменяет память, рассматривалось Управлением Дали совместно с Управлением по делам императорского рода, и приговор составляла ты.
— Ныне же как устроены те пострадавшие простолюдины? Дошли ли до них положенные компенсации? Есть ли гарантии их дальнейшего пропитания?
Гу Цин сосредоточилась и в мельчайших деталях доложила обо всех нюансах дела, которые давным-давно отложились в ее памяти: где выплачены компенсации, кому назначены пособия, как чиновники осуществляют надзор и что ответил княжеский особняк — излагала она подробно и гладко, без единой заминки.
Император слушал, слегка кивая, и выражение на его лице постепенно смягчилось довольством:
— Мм, распорядились вполне обстоятельно.
— Члены императорского рода тем более должны служить примером для простого народа, как можно потакать своим прихотям, полагаясь на происхождение.
— В этом деле госпожа Гу проявила должную рассудительность.
Услышав это, Гу Цин склонилась в поклоне и почтительно ответила:
— Ваше Величество изволит преувеличивать. Это лишь долг вашей подданной, а также заслуга прозорливости Вашего Величества и ясности законов, благодаря чему члены императорского рода обузданы, а простой народ может жить в мире.
Мэн Цзин, доселе молчаливо наблюдавшая за происходящим, вдруг легко кашлянула, и в ее голосе прорезалась легкая хрипотца, подчеркивавшая ее беззащитность.
Мэн Цзин произнесла:
— Императорский дядя, видите, как тщательно и аккуратно ведет дела госпожа Гу.
Пока она говорила, ее взгляд словно бы невзначай скользнул по опущенному лицу Гу Цин:
— Она помнит в мельчайших подробностях даже такие детали подобных дел, из чего ясно, сколь усердна и предана своему делу она в повседневной жизни.
В ответ на это во взгляде Императора, обращенном к Гу Цин, промелькнуло еще больше одобрения:
— Мэн-эр права. Хотя госпожа Гу молода годами, она — редкий и искусный деятель.
Он сделал паузу:
— На днях, обсуждая дела с несколькими старшими министрами из кабинета, мы упоминали судебные ведомства столичного региона: оказывается, именно в вашем Управлении Дали за последние годы дела разбираются яснее всего, а неразобранных старых тяжб меньше прочих. Госпожа Гу внесла огромный вклад.
Гу Цин торопливо поклонилась:
— Ваша подданная не смеет присваивать себе заслуги — это результат мудрого руководства главы управления и совместных усилий моих коллег.
Мэн Цзин вновь легко улыбнулась, кашлянула, прижала грелку поближе к груди и ленивым голосом промолвила:
— Госпожа Гу просто слишком скромна.
Закончив говорить, она, словно что-то вспомнив, добавила:
— Верно, императорский дядя, разве вы не сокрушались несколько дней назад о том, что в представленном Министерством наказаний списке лиц на осеннюю казнь формулировки некоторых обвинений кажутся расплывчатыми, и вы желали бы найти человека, который досконально знает законы и обладает достаточной внимательностью, чтобы еще раз все перепроверить?
— Как вам кажется, если поручить это госпоже Гу...
Позвоночник Гу Цин мгновенно напрягся.
Список на осеннюю казнь касался человеческих жизней, это было самое важное и одновременно чреватое наибольшими неприятностями дело.
Император же внял этим словам и задумчиво протянул:
— Хм, замечание Мэн-эр дельно. Госпожа Гу, отправляйся в Министерство наказаний, истребуй оттуда делопроизводство и изучи все со всем тщанием. Если возникнут какие-либо сомнения, доложи напрямую мне.
— Ваша подданная... повинуется воле государя.
Гу Цин могла лишь дать согласие, однако натянутая в груди струна зазвенела еще острее.
Если это поручение будет выполнено успешно — это лишь ее долг, а если нет, если допущена хоть малейшая оплошность — не миновать суровой кары.
И тем не менее человеком, толкнувшим ее на это место, являлась как раз та самая выглядящая беззащитной и безобидной Мэн Цзин, что сидела перед ней в эту минуту.
Император, казалось, тоже слегка утомился и махнул рукой:
— Ладно, о делах поговорили, госпожа Гу тоже устала.
— Мэн-эр на днях подхватила простуду и отлеживается в Западном саду, а поскольку ей стало скучно в четырех стенах, я и позвал тебя явиться с докладом, чтобы она тоже послушала о происходящем за стенами и развеялась. Вы одного возраста, так что если дел нет, побудь с ней, побеседуйте, а после ступайте.
На сердце у Гу Цин стало тяжело, но на лице она изобразила внешнее спокойствие и лишь тихо повторила:
— Ваша подданная повинуется.
http://bllate.org/book/30601/3730398
Готово:
