Длинные дворцовые стены огораживали отдельный мирок, и порой мягкие ивовые ветви, свешивающиеся за пределы ограды, украдкой подглядывали за жизнью во внешнем мире. В отличие от них, изнутри скромной повозки, приближавшейся к княжеской резиденции, выглядывали несколько голов. Их обладатели отчаянно тянулись вперед, словно пытаясь разглядеть насквозь это овеянное дурной славой поместье, которое, как поговаривали, пожирало людей.
Матушка Ван, сопровождавшая их, сидела снаружи на козлах. Когда угрожающе оскаленные морды каменных львов у ворот стали различимы отчетливее, она потерла руки и тяжело вздохнула. Отодвинув серую занавеску, женщина постаралась изобразить на лице подобие улыбки, которая вышла довольно жалкой, и обратилась к юноше в синем полотняном халате:
— Постарайся взглянуть на вещи проще, сынок. У меня ведь тоже целая семья на иждивении, понимаешь?
Юноша оставался невозмутимым, на его лице невозможно было прочесть ни гнева, ни радости. Услышав ее слова, он лишь слегка кивнул:
— Нянюшка, не тревожьтесь. Я позабочусь о себе сам.
В этот момент лошадь громко заржала и вскинула голову. Повозка остановилась. Первым спрыгнул невысокий мужчина лет сорока с лишним. Его лицо, исполненное злобы и нетерпения, выражало жестокость. Он рявкнул:
— Приехали! А ну, выкатывайтесь все по одному!
Сказав это, он вовсе не ожидал, что сидящие в повозке будут послушны. Развязав закрепленную на краю телеги веревку, он с силой дернул за нее, отчего люди, которые как раз выбирались наружу, невольно подались вперед, а последние из них повалились, едва не потеряв равновесие.
Юноша в синем был привязан последним, поэтому рывок пришелся на него сильнее всех. Он рухнул с повозки лицом вниз прямо на жесткие мраморные плиты у ворот поместья. Матушка Ван поспешно подбежала, чтобы помочь ему подняться. Увидев, что его лицо покрылось синяками и ссадинами, она не столько расстроилась, сколько почувствовала облегчение. Похлопав его по одежде, стряхивая пыль, она прошептала:
— Вот и хорошо, что лицо теперь не в лучшем виде. Может, главный управляющий назначит тебя на грязную, тяжелую работу, подальше от князя. Главное — остаться в живых, во что бы то ни стало. Твой отец…
— Ну все, старая, хватит болтать! Ступай скорее, проси главного управляющего выйти. Как только получим серебро, сразу пойдем выпьем, — перебил ее невысокий мужчина, отталкивая женщину к главным воротам. Матушка Ван пробормотала «грешники» и отправилась внутрь искать кого-нибудь, кто мог бы доложить об их приходе.
Мужчина искоса взглянул на юношу в синем и пригрозил:
— Держи язык за зубами. Если скажешь лишнее — проглотишь язык. Входишь в резиденцию — соблюдай правила, не думай, что ты все еще избалованный молодой господин, привыкший к шелкам и деликатесам.
Не дождавшись отклика, мужчина пришел в ярость. Он подошел ближе, искривил рот и прошипел:
— Если до меня дойдут худые вести, смотри, я не дам твоему отцу покоя даже в могиле.
Юноша наконец отреагировал. Его голос звучал спокойно, хотя и не мог скрыть затаившуюся тревогу:
— Раз уж я вошел в эту резиденцию, то поменял имя и статус, отрезал свое прошлое. Что бы ни случилось, я все забуду. Раз я уже обменял себя на серебро для тебя, мы в расчете. Можешь не приходить на могилу моего отца, просто не смей его тревожить.
Мужчина хотел было что-то возразить, но из поместья вышел слуга, готовый проводить их внутрь. Завидев прислугу, мужчина тут же переменился: злоба исчезла, сменившись подобострастной улыбкой. Он поспешил повести всех за собой, но их преградили. В глазах слуги мелькнуло презрение, и он брезгливо произнес:
— Вы решили, что достойны идти через парадные ворота? Даже боковые двери предназначены лишь для чиновников четвертого ранга и выше. Через главные ходят только члены императорской семьи.
Слуга еще долго бранился, но мужчина не злился, лишь раболепно кивал и последовал за ним к черному входу. Дорога петляла мимо павильонов, беседок и крытых галерей; повсюду цвели цветы, журчала вода, среди камней виднелись причудливые гроты. Разумеется, их вели не по главным аллеям, а по тихим, пустынным тропинкам. Несмотря на это, у всех дух захватывало от роскоши, и они на миг забыли о собственном бедственном положении.
Спустя полчаса ноги путников изрядно устали. Их привели в просторный двор, и слуга бросил:
— Ждите здесь. Как главный управляющий закончит дела, он придет.
Мужчина принялся усердно кланяться и, проводив слугу до выхода из двора, с облегчением выдохнул. Повсюду в резиденции виднелись стражники с мечами, поэтому мужчина спокойно намотал веревку на дерево, нашел удобное место и принялся хлебать вино из бурдюка.
Всего связанных было восемь человек. Они уселись вокруг дерева. Юноша в синем не хотел садиться на землю, а так как его руки были связаны, уйти он не мог, поэтому остался стоять в стороне. Матушка Ван стояла рядом с ним. Глядя на того, кто раньше был подобен драгоценной нефритовой фигурке, окруженной всеобщим вниманием, а теперь покрыт пылью, с изуродованным лицом и проданной жизнью, она невольно прослезилась.
Юноше не нравилась ее печаль, и он первым заговорил:
— Нянюшка, не нужно скорбеть, берегите себя. Я — мужчина, крепок здоровьем, что с того, что стану слугой? Думаю, жалованье в княжеской резиденции будет приличным. Если буду экономить, глядишь, через десяток лет и выкуплю себя.
Лучше бы он молчал — от его слов слезы у матушки Ван потекли градом. О каком выкупе могла идти речь? Даже если не брать в расчет, полагается ли рабам, подписавшим договор о жизни и смерти, жалованье, сможет ли он дожить до того дня, когда накопит нужную сумму? Поместье князя Цинсянь было местом, пожирающим людей: рабов покупали каждый месяц, но никто никогда не видел, чтобы отсюда хоть кого-то отпускали. Матушка Ван отвела глаза, не в силах смотреть на лицо юноши, полное призрачной надежды.
Ожидание затянулось более чем на два часа. Полдень давно прошел, когда наконец появился главный управляющий. Как только он вошел, суетливые слуги тут же заставили всех встать на колени в ряд.
Кто-то принес кресло из красного дерева, и главный управляющий, небрежно усевшись, нахмурился:
— Только эти?
Мужчина поспешно ответил:
— Пусть числом невелики, зато товар первосортный! Взгляните сами. — Он начал отгибать подбородки своим «товарам», чтобы управляющий мог рассмотреть их лица.
Управляющий был вполне доволен увиденным, но когда поднял лицо юноша в синем, он нахмурился. Мужчина в ужасе понял свою ошибку: этот юноша был лучшим из всех, за него можно было выручить самую большую цену, но из-за падения его лицо теперь выглядело ужасно.
— Ты смеешь присылать в резиденцию князя товар такого качества? Жить надоело? — Управляющий взял чашку чая, которую подал слуга, и подул на нее. От пара его молодой, надменный лик казался еще более далеким и недосягаемым.
Мужчина ухватил юношу за волосы, заставляя поднять голову, и подобострастно улыбнулся:
— Управляющий, вы присмотритесь, ведь мальчик сам по себе хорош. Если князь увидит его, наверняка захочет забрать к себе в покои.
Услышав это, юноша вздрогнул и прикусил губу до крови, сохраняя непроницаемое выражение лица.
Управляющий с грохотом швырнул чашку на землю:
— Ах ты, ничтожество! Как ты смеешь упоминать князя всуе? Да как ты посмел осквернить его имя своей грязной речью? Эй, ко мне, берите палки!
Мужчина перепугался до смерти, повалился на колени, моля о пощаде, а матушка Ван принялась бить поклоны. Управляющий, невозмутимо попивая новую чашку чая, наблюдал за этим. Все в страхе опустили головы, в тишине двора были слышны лишь мольбы о прощении.
Вскоре принесли длинную скамью и две широкие доски, окрашенные в облупившуюся красную краску, местами почерневшую от времени и засохшей крови. Юноша невольно поднял глаза, его пальцы слегка задрожали: наверняка этот цвет — от крови многих людей.
Слуги потащили мужчину к скамье, но управляющий снова разбил чашку вдребезги:
— Бестолковые рабы! Разве эта собака, эта ничтожная тварь заслуживает того, чтобы касаться княжеской мебели?
— Слушаюсь, слушаюсь! — Слуги отбросили скамью и принялись бить его прямо на земле. Зная нрав управляющего, никто не осмелился сдерживаться — каждый удар был тяжелым и безжалостным.
После пятидесяти ударов стоны мужчины, напоминавшие поначалу поросячий визг, стихли до слабого хрипения. Старший слуга вытер пот и, поклонившись, спросил:
— Управляющий, сколько еще отсчитать?
— Чего считать? Бейте до смерти, — лениво бросил управляющий, прищурившись и с наслаждением попивая свежий чай.
Старший слуга вытер лоб:
— Бейте! Сильнее бейте!
Матушка Ван выла от горя, расшибив лоб до крови. Она попыталась доползти до управляющего, чтобы ухватиться за край его одежды, но слуги не допустили этого, прижав ее к земле.
Юноша в синем сжал кулаки, сглотнул вязкую слюну, поднялся, сделал два шага вперед и снова опустился на колени. Он медленно произнес:
— Управляющий, не сердитесь. Если из-за таких низких людей, как мы, вы повредите свое здоровье, это сократит жизнь нам, рабам. Он просто грубый мужлан, его сквернословие заслуживает смерти, так и душа его быстрее переродится. Но я слышал, что в резиденции скоро радостное событие. Его смерть сама по себе не беда, но я боюсь, что оскверненная кровь принесет несчастье князю. Даже трехсот ударов по трупу будет мало, чтобы искупить такую вину.
Управляющий опустил чашку, пристально посмотрел на юношу и кивнул:
— А у тебя острый язык. Судя по нежной коже, ты, должно быть, сын из благородного дома, попавший в беду? Учился грамоте?
Юноша не успел ответить, как матушка Ван поспешно перебила:
— Он даже нескольких иероглифов не знает, какая там учеба! Управляющий, вы ему льстите.
— Не похоже, — управляющий покачал пальцем.
— Я вырос в купеческой семье, по закону нам запрещено сдавать экзамены, поэтому отец не отдавал меня в школу.
— Значит, умеешь вести бухгалтерские книги?
Юноша поднял взгляд и ответил:
— Я был лишь сыном от наложницы, у меня не было прав даже приближаться к лавке.
Управляющий вынес окончательный вердикт:
— Никчемный.
Впрочем, старания юноши не прошли даром: наказание для мужчины отменили, и его вместе с матушкой Ван вышвырнули за ворота. Они не получили ни гроша ни за продажу, ни даже на дорожные расходы. Юноша в душе ликовал, но тут же забеспокоился о средствах к существованию матушки Ван и о том, не продаст ли тот мужчина землю, где был похоронен его отец. Он не знал, смеяться ему или плакать.
К ним подбежал слуга с приятной внешностью и доложил:
— Князь приказал, чтобы пруд вина и лес мяса были готовы до прибытия княгини. Сегодня наложница Жуань покончила с собой, князь в ярости и велел главному управляющему срочно найти замену. В состязании примут участие сын чиновника Чунь и два юноши из дома Великой принцессы Аньго. Князь сказал, что нужно выбрать кого-то с красивым и светлым телом, а наконечники стрел окрасить в четыре разных цвета — золотой, серебряный, красный и черный, чтобы при осмотре мишени было легче отличить попадания.
— Высокие требования, — управляющий глубоко вздохнул и усмехнулся: — Ступай, доложи князю, что я понял. Пусть завтра приглашает молодых господ развлечься.
Затем он оглядел оставшихся:
— А теперь поищем того, у кого тело красивое и светлое. Пожалуй, ты сойдешь, маленький господин. — Управляющий указал на юношу. — Как зовут?
— ...Ся Ань.
— Хорошее имя. Только из-за имени тебя и не выберу, — хихикнул управляющий и указал на другого, с мягкими чертами лица, стоявшего рядом. Он повернулся к старшему слуге: — Боюсь, эта уродливая рожа Ся Аня напугает князя. А если тот промахнется, виноваты будем мы. Отправь его куда подальше, чтобы не мозолил глаза князю. На него даже смотреть противно, аппетит пропадает.
Юноша опустил голову, думая про себя: подумаешь, пара синяков, не настолько уж они отвратительны. Но раз матушка Ван строго наказывала держаться от князя подальше, то так даже лучше.
О князе, живущем в этой резиденции, юноша знал. Это был седьмой сын ныне здравствующего государя, Жун Ли. Его матерью была Вдовствующая императрица Сяожэнь, но из-за «отсутствия сыновней почтительности» ее лишили титула, низложили, а самого Жун Ли, когда-то главного претендента на место Наследного принца, в десятилетнем возрасте сделали Сянь-ваном и выслали из Императорского дворца. С тех пор прошло пятнадцать лет.
Титул Сянь-ван был учрежден государем специально для Жун Ли. И сам князь, и его титул полностью оправдывали свое значение — он с детства жил в праздности и покое. Другие князья, достигнув пятнадцатилетия, должны были присутствовать на утренних аудиенциях и изучать государственные дела, но он — нет. В тот год он каждый день просил освобождения по болезни, и император, сославшись на его слабое здоровье, позволил ему не посещать двор. С тех пор он не принимал никакого участия в политике.
Юноша размышлял: как же этот Сянь-ван может быть настолько слаб здоровьем, если способен стрелять из лука? Если представится возможность, он бы очень хотел взглянуть на него хоть раз. Но резиденция так велика, кто знает, когда они встретятся.
Когда управляющий ушел вместе с выбранным юношей, оставшимися занялся другой мужчина по фамилии Чжан, отвечающий за распределение персонала. Он распределил остальных: кроме юноши и двух смуглых мужчин, остальных четверых забрал лично.
Смуглых мужчин увели слуги, на ходу давая распоряжения насчет работы на кухне.
Юноша в тревоге прождал еще полчаса, пока за ним не пришел слуга лет двадцати семи-двадцати восьми. Его одежда была куда хуже, чем у слуг из центральных дворов: грубая полотняная куртка и залатанные-перелатаные синие штаны. Подойдя, он сначала поклонился остальным слугам, а потом, нахмурившись, грубо бросил юноше:
— Чего стоишь? Иди давай.
Пройдя совсем немного, они оказались у обветшалого двора. Двор был не мал, хотя и находился в запустении. На севере располагались три больших помещения, по бокам — еще по два. Люди, снующие туда-сюда, были одеты в лохмотья, а их лица вымазаны сажей. Юноша, хотя и оказался в положении раба, прежде не видел, как живут низшие слуги, и сейчас смотрел на все широко открытыми глазами, не в силах поверить в увиденное.
У слуги, приведшего его, не было высокого имени, все звали его А-Фу. Он ввел юношу в курс дела: здесь жили самые низкие слуги, те, которые сегодня могли умереть, а завтра их даже не завернули бы в циновку — просто бросили бы на съедение собакам.
В боковых комнатах жили работники, на севере — управляющий, в одной из комнат хранили инвентарь, а еще одна служила кухней и купальней, разделенными лишь куском ткани. Купальня представляла собой две огромные бочки, куда наливали воду, нагретую на огне, но работа была такой изматывающей, что сил на мытье почти не оставалось. На кухне стояли лишь две печи, она предназначалась не для всей резиденции, а только для слуг этого двора.
Во дворе был старый колодец, но воду из него пить было нельзя, как и приближаться к реке за стеной. Если нужна была вода, приходилось выходить за ворота, идти прямо, повернуть налево и дойти до заросшего пустыря, где был другой колодец. А-Фу тысячу раз предупреждал юношу ни в коем случае не трогать воду из реки и не ходить по другим дворам.
Юноша покорно кивал, не споря. Видя его молчаливость, А-Фу не стал навязываться, передал его управляющему и ушел на кухню готовить еду.
Управляющий спросил имя, возраст и место рождения, записал все в реестр и вздохнул:
— Как же тебя, такого хлюпика, ко мне отправили? Неужели ты умудрился насолить главному управляющему?
— Нет, не он меня распределял.
— Знаю. Распределением занимался Чжан Цитянь, он — верный пес главного управляющего. Должно быть, ты его чем-то разозлил, раз он сослал тебя сюда. Посмотри на свое тщедушное тельце — если проживешь здесь год, считай, что боги смилостивились.
Юноша лишь закусил губу, не желая спорить.
— Не бойся, ничего страшного. Раз ты еще мал, не буду заставлять тебя таскать мешки с землей и камни. Пойдешь на кухню, будешь помогать А-Фу, с огнем-то справишься, не перетрудишься.
Юноша уже хотел согласиться, как вдруг вошел человек, припадавший на одну ногу и криво улыбающийся:
— Слышал, управляющий, на кухне люди нужны, а это место сытное. Позаботьтесь обо мне, прошу. — Он вытащил из дырявого рукава крошечный кусочек серебра.
Управляющий взвесил его на ладони:
— Ого, парень, откуда богатство?
— Несколько дней назад наложница Жуань приходила пускать фонарики-лотосы, я немного помог, вот ее слуга и дал на чай. Целый лян!
Лицо управляющего тут же вытянулось:
— Вещь покойника, к несчастью! — Но, говоря это, серебро он не вернул.
Тот человек спросил:
— Наложница Жуань ведь была в фаворе, как же она умерла?
— Какой там фавор... Кто в нашей резиденции может прожить хоть месяц в радости? Слышал, князь договорился о стрельбе из лука, хотел использовать живых людей в качестве мишеней, и выбрал наложницу Жуань. Она возомнила себя хозяйкой жизни, вот и не выдержала, удавилась.
— Да мало ли, жива она или мертва, вы помогите мне, господин! Посмотрите на мою ногу — огромный камень упал, раздробил кость. Начальство гонит, отдыха не дает. Сами посмотрите, разве это еще нога? — Он задрал штанину.
Черно-красное мясо вывернулось наружу, рана гноилась, из нее сочилась жидкость, так как ее никто не лечил. Внутри живой плоти копошились белые черви. Увидев это, человек вытащил двух, бросил на землю и со всей силы растоптал здоровой ногой.
Юношу стошнило прямо у стены.
Тот человек взмолился:
— Управляющий, если бы был другой путь, я бы не пришел к вам. Нога моя, конечно, не жилец, но умирать не хочется. У меня жар, тяжелую работу не осилю. Умоляю, проявите милосердие.
Управляющий все еще колебался, вертя в руках серебро, и юноша поспешно сказал:
— Я не умею готовить, пусть этот брат идет на кухню.
http://bllate.org/book/30600/3730288
Готово:
