То самое сложение фраз, прозвучавшее в ушах — «у этого малыша довольно яркий характер».
Еще бы.
Откатав такой крутой номер и застыв с леденящим душу выражением лица, он выглядел донельзя невозмутимым.
— Сыграешь что-нибудь? — предложил Чэн Шо. — Свою коронную песню.
Не успел Фу Юньсин открыть рот, как Чэн Шо продолжил без паузы:
— Вообще-то Линь Се уже пообещал познакомить нас, и теперь, когда готовый сотрудник упорхнул, ты должен мне компенсацию.
Это было совершенно неразумно.
Но в то же время — абсолютно неудивительно. Чэн Шо большую часть времени отпускал такие приятные, но бестолковые шуточки; весь он был таким — в глазах неизменно плескался веселый прищур, но между ними неизменно оставалась едва заметная дистанция.
Непонятно, чего он в конце концов добивается.
И зачем вообще пытается так сблизиться.
Фу Юньсин опустил пальцы на струны, но двигать ими не стал. Он не стал возражать Чэн Шо, точно так же, как не понимал, каким ветром того вообще сюда занесло.
Если этот вопрос не требовал ответа прямо здесь и сейчас, можно было и повременить — по крайней мере, сейчас не было нужды выяснять, кто прав, а кто виноват.
В этот на редкость тихий вечер.
Фу Юньсин опустил взгляд, пару секунд помедлил, а затем кончиками пальцев тронул первую гитарную струну. Полилось вступление — это была песня The Beatles «While My Guitar Gently Weeps».
Музыка зазвучала неожиданно, и сердце Чэн Шо дрогнуло. На таком близком расстоянии каждое движение ресниц Фу Юньсина казалось отчетливым, словно в замедленной съемке.
Под светом лампы они отбрасывали тонкую тень.
Я не знаю, почему ты отвлеклась,
Ты тоже была испорчена...
Я не знаю, почему ты изменилась,
Когда никто тебя не предупредил...
В тесном полумраке чердака четыре стены отрезали то и дело доносившийся снизу невнятный шум, а музыка заполняла собой каждый дюйм унылого, бесцветного воздуха.
Фу Юньсин держал гитару уверенно, от всего его облика веяло легкой, непринужденной расслабленностью. Пел он еще ниже, чем говорил, английское произношение было безупречным, с чуть хрипловатым оттенком ретрофлексных звуков — мягким, но плотным.
Чэн Шо не сводил глаз с губ Фу Юньсина. Форма у них была прекрасная — полные, пухлые, с чуть розоватым оттенком, нетрудно было представить, как они выглядят, когда полностью наливаются кровью.
Трудно было поверить, что пара рук, идеально созданных для игры на гитаре, и пара губ, столь же идеально созданных для поцелуев, несправедливо достались одному и тому же человеку.
В горле от приторной сладости фруктового сока першило, во рту пересохло; песня стихла, и фантазия оборвалась на полуслове.
Фу Юньсин поднял на него взгляд, выравнивая чуть участившееся дыхание.
— Хорошо звучит.
Чэн Шо на редкость растерял все слова, в памяти по-прежнему стояли две непрерывно шевелящиеся губы — и та сексуальность, что так разительно контрастировала с холодным нравом Фу Юньсина.
Каково это — поцеловать его?
Глава 6
Эта дерзкая мысль мелькнула в голове Чэн Шо, но стоило ему встретиться взглядом с иссиня-черными глазами Фу Юньсина, как в него будто влили залпом ледяной газировки только из холодильника.
Вспыхнувшее пламя тут же погасло, и он вовремя придержал коней.
Еще не время.
Когда они спустились вниз, музыканты уже почти разошлись, оставив двух сотрудников болтать за уборкой пустых бутылок из-под доставки. Чэн Шо подошел помочь:
— Давайте закругляйтесь, а остальное доделаете завтра на смену.
Работники и так клевали носом от зевоты, а получив добро от шефа, тут же бросили дела:
— Мы тогда пошли, брат Шо.
— Аккуратнее на дороге.
Чэн Шо выключил колонку, подхватил с дивана кожаную куртку, накинул ее и обернулся к Фу Юньсину:
— Подбросить?
Фу Юньсин перевел взгляд на пустую сцену — по сути, просто приподнятый над полом круглый деревянный подиум без света и музыкальных инструментов, который в полумраке казался немного одиноким.
— Мой водитель скоро подъедет.
Стоило песне закончиться, как он снова вернулся к своему холодному тону.
— Время-то какое, не гоняй водителя зазря, — Чэн Шо взглянул на телефон, где оставалось всего деления два заряда, приближалось одиннадцать вечера. — Пойдем, отвезу.
Сказано это было твердо, не оставляя ни малейшего шанса на отказ.
Фу Юньсин не стал больше упрямиться и послушно последовал за Чэн Шо к выходу из бара.
Стеклянная дверь со скрипом открылась, впуская внутрь зябкий сквозняк, который тут же зазмеился под штанинами. Пока Фу Юньсин стоял в стороне, дожидаясь, пока Чэн Шо запнет замок, ему в ладони внезапно опустилось что-то тяжелое. Опустив взгляд, он увидел розовый шлем.
— Придется потерпеть, — усмехнулся Чэн Шо.
Фу Юньсин с бесстрастным лицом держал шлем в руках, колеблясь между тем, чтобы бросить его на землю или всё-таки надеть. Тем временем Чэн Шо уже нахлобучил свой шлем, ловко перекинул ногу через мотоцикл и взглядом велел следовать за ним.
— Поздняя ночь, никто не увидит.
В его голосе сквозило сдерживаемое, все понимающее веселье.
Выбора не оставалось. С каменным лицом застегнув ремешок розового шлема под подбородком, Фу Юньсин ощутил, как на фоне его бледной кожи даже самый яркий цвет начинает смотреться уместно.
Глубокая ночная темнота набросила вуаль на эту выбивающуюся из общего ряда розовую точку, скрывая улыбку, тронувшую уголки губ Чэн Шо.
Заднее сиденье качнулось и просело под весом.
— Раньше ездил на мотоцикле? — спросил Чэн Шо.
— Нет.
Усевшись сзади, Фу Юньсин по-прежнему держал спину прямо и, помедлив секунду, двумя пальцами осторожно ухватился за подол чужой кожаной куртки.
— Не боишься, я за рулем уже больше года, меня ни разу гаишники не тормозили, — голос Чэн Шо звучал глухо из пластикового шлема, но в уверенности своему вождению ему было не занимать. — Где ты живешь?
Фу Юньсин назвал адрес. Чэн Шо крепче сжал ручки руля и слегка призадумался:
— Двадцать минут за глаза хватит.
На вид он держался спокойно, но сердце в груди уже успело пару раз тревожно ёкнуть.
Вряд ли в Цзянцине найдется хоть кто-то, кто не слышал об этом элитном районе. Когда его только выставили на продажу по баснословной цене, он сразу попал во все местные новости, и люди часто шутили, что одного парковочного места там хватило бы обычному человеку на всю жизнь.
Теперь же, узнав, что Фу Юньсин живет именно там, он почувствовал, как грань между реальностью и слухами истончилась, оставив после себя странное ощущение нереальности происходящего.
Чэн Шо был удивлен, но не слишком сильно.
Чехол для гитары стоимостью в пять цифр, личный водитель, доставляющий прямо к дому, утонченные манеры и аристократичная внешность — скажи ему кто-нибудь в этот момент, что Фу Юньсин — ребенок из самой обычной семьи, он бы поверил куда меньше.
Ближе к одиннадцати часам ночи прохожих почти не осталось, на всем шоссе только они одни мчались на мотоцикле. Ветер настойчиво и тяжело ударял в перепонки сквозь слой шлема, и от этого шума вокруг становилось только тише.
Чэн Шо любил кататься по ночам: никаких забот из-за дневной толчеи, кати куда глаза глядят и наслаждайся дорогой в свое удовольствие.
Он редко превышал скорость в шесть, в вопросах безопасности всегда придерживался правил: положен лимит — держи лимит, положена защита — надевай защиту. В отличие от некоторых безбашенных юнцов, тюнингующих тачки ради острых ощущений, он гонял на мотоцикле просто из-за давней юношеской привязанности да из соображений удобства с парковкой.
В последние годы порядок в Цзянцине становился все лучше, и в современных улочках уже трудно было разглядеть былой разгул криминала. Для тех, кто застал те времена на собственном опыте, такие перемены ощущались особенно остро: тогдашние улицы были совсем не тем, что сейчас — сплошные поделенные на сферы влияния клочки земли, где стоило оступиться чуть не в том месте, как две ватаги тут же сходились стенка на стенку. Глубокой ночью уличная шпана гоняла на мопедах с таким грохотом, будто выводок цикад собрался на съезд.
В те годы, когда Чэн Шо сам крутился на улице, он сидел вторым номером на заднем сиденье и глотал выхлопные газы. Молодой, горячий, юношеский максимализм еще не выветрился, и он до смерти мечтал о том, чтобы его окружала толпа прихвостней, почтительно величающих его старшим братом.
Прошло несколько лет, и идеалы юности вроде бы воплотились в жизнь вместе с подступающим тридцатилетием, но самого желания крутиться в этой среде уже давно не осталось.
Если вспомнить — прямо как сон, над которым теперь можно только посмеяться и обозвать себя тогдашнего дураком.
Чэн Шо тихонько напевал под нос мотив какой-то песни — обрывками, едва успев закончить куплет, как сзади прилетела нежданная жалоба от единственного слушателя:
— Фальшивишь.
Чэн Шо сперва не расслышал, чуть подавшись корпусом назад:
— Чего?
Фу Юньсин повторил:
— Ты фальшивишь.
Чэн Шо рассмеялся, крутанул ручку газа, прибавляя скорости, и возмутился:
— Ну ты и строгий, учитель Фу, ладно еще ошибиться в двух нотах нельзя, так теперь и запеть чисто не разрешаешь. Научишь меня на досуге, как надо правильно петь?
Напор встречного ветра заставил Фу Юньсина податься вперед, и ему не оставалось ничего другого, как обхватить Чэн Шо за талию. Сквозь толстую зимнюю одежду отчетливо ощущались крепкие, плоские мышцы под тканью.
Обращение «учитель», слетевшее с уст старшего по возрасту, было лишено всякого намека на должное уважение и сплошь состояло из насмешки.
Никакой серьезности.
Сжав челюсти, Фу Юньсин помрачнел. То ли шуточки Чэн Шо, то ли обхватившая его за талию рука тревожили его больше всего, он чеканил каждое слово:
— Помедленнее.
Чэн Шо слегка отпустил газ, вовремя решая сбавить обороты:
— Да ладно тебе, серьезно — я впервые встречаю человека с таким тонким слухом. Ты точно не подумаешь над тем, чтобы подрабатывать у нас? Почасовую оплату обсудим.
Фу Юньсин не ответил прямо, и в его голосе не улавливалось никаких эмоций:
— Ты открыл бар, чтобы алкоголем торговать или музыку слушать?
— Ни то ни другое, ради денег, — улыбнулся Чэн Шо. — Один мой знакомый вложил в это дело кругленькую сумму, я просто обязан стараться, чтобы он не прогорел. Чего публика хочет, то я им и предоставляю — сейчас же молодежь так прется от всяких музыкальных фестивалей, разве нет?
В этом рассуждении даже нашлась доля здравого смысла.
Опомнившись, Фу Юньсин отнял руки от его талии, и холодный ветер тут же пробрался сквозь брешь, стирая остатки тепла:
— Почему бар называется не Attic?
— Чердак?
Шум ветра стоял оглушительный, но Чэн Шо среагировал мгновенно. Фу Юньсин на секунду замолк, а затем добавил:
— В самом баре нет никакого подвала.
— В «жене цзинь» [пирожках с женой] тоже нет никаких жен — раз их нет, значит, и название такое нужно, это называется маркетинговой стратегией, — небрежно бросил Чэн Шо, и его слова растворились в завываниях ветра так, что уже невозможно было разобрать, где шутка, а где правда. — Если захочешь прийти, я даже подумаю над тем, чтобы сменить вывеску.
Мысль переманить Фу Юньсина к себе действительно мелькнула у Чэн Шо в голове, и дело было вовсе не в желании затащить его в постель.
Хотя, пожалуй, самую малость — было.
Мажору из богатой семьи вряд ли нужны подработки ради карманных денег, но Чэн Шо видел: с самого первого своего визита Фу Юньсин проявлял немалый интерес к сцене, хоть и умело это скрывал, то и дело замирая с глазами, прикованными к ней на полдня. К тому же его игра и вокал и впрямь поражали воображение, заставляя многих заявлявшихся на прослушивания «независимых музыкантов» чувствовать себя полными ничтожествами.
Стоило словам затихнуть, как последовал вполне ожидаемый отказ:
— У меня нет времени.
— Всего два раза в неделю, и я гарантирую, что до одиннадцати вечера доставлю тебя в целости и сохранности до дома.
В поле зрения показался поворот на элитный квартал, и приближающаяся точка назначения заставила Чэн Шо сбросить скорость.
http://bllate.org/book/30569/3726960
Готово:
