Итак, Лу Чэнь без промедления устремился на юго-восток, за тысячи ли отсюда.
Потому что он хотел как можно быстрее взять тот край под свой контроль, хотел снова выживать и вынашивать планы мести, чтобы однажды во главе огромного войска триумфально вернуться в Столицу.
Поэтому он пропустил всю прелесть весеннего Цзяннаня в дымке и цветах.
Но мы-то с вами пропустить этого не можем.
Тот, кто жаждет вечной славы и великих подвигов, пусть отправляется за ними.
А вы, уважаемые зрители, останьтесь со мной здесь, в Цзяннане.
Словно птица-журавль, что внезапно опустилась под чью-то крышу и ни за что не хочет улетать.
Прогонишь — не уходит, не прогонишь — тоже остаётся.
Хозяин лавки сухофруктов и цукатов уже давно приметил этого мальчика: тот уже раз пять или шесть туда-сюда прошел перед его магазином. Сказать, что он пришел украсть цукаты? Совсем на воришку не похож.
То ли ростом он был слишком мал, то ли волосы отрастил слишком длинные — пряди черного как смоль шелка почти волочились по земле, лишь на затылке были небрежно стянуты белой лентой. На нем был круглых воротников халат цвета лунного света, слегка потертый от частых стирок. Пара чуть раскосых глаз феникса то и дело украдкой косилась на лавку с цукатами.
Между делом управляющий лавкой то и дело замечал краем глаза эту белесую маленькую фигурку — жалкую и упрямую, которая никак не хотела уходить.
— Дядя... — наконец набрался храбрости мальчик и заговорил с хозяином. Голос его звучал мягко и певуче, как у всех детей из Цзяннаня.
— Цукатов захотелось, верно? — хозяин по привычке протянул ему парочку.
— Нет-нет, я не стану брать даром, — мальчик замахал руками.
— О? — с улыбкой переспросил хозяин.
— Я могу помочь вам починить вывеску, а вы мне за это дадите немного цукатов.
Управляющий удивился и вышел из лавки, чтобы взглянуть на собственную вывеску. И правда: угол вывески из грушевого дерева от постоянных цзяннаньских дождей слегка подгнил. Правда, совсем чуть-чуть, так что обычно и не заметишь. Хозяин подумал про себя, что тут и чинить-то нечего, и с улыбкой сказал:
— Вывеску чинить не нужно, пара ягодок ничего не стоит, угощаю просто так.
— Так нельзя, папа говорил, что нельзя брать у людей ничего даром, — упрямо заявил мальчик.
— Судя по виду, тебе еще и десяти лет нет, разве ты сможешь починить вывеску?
— Смогу! Я присмотрел: если вырезать на углу вывески еще одну парочку уточек-мандаринок, как раз получится срезать сгнившее место.
— Ты сможешь вырезать уточек?
— Почему же не смогу? И журавлей, и писюй, и бодхисаттву Гуаньинь... Я всё умею вырезать, — у мальчика покраснело лицо.
Тут хозяин лавки оказался в затруднении: он изначально не считал, что его вывеска нуждалась в починке, но этот мальчик перед ним был таким застенчивым и упрямым. Наверное, ему стоило невероятного мужества подойти и попросить у него ягодок.
В конце концов хозяин не захотел обижать ребенка и с горькой улыбкой произнес:
— Ну хорошо, давай я сниму для тебя вывеску.
— Угу... — опустив голову и покраснев, тихонько отозвался мальчик.
Нравы в Цзяннане простые и честные: старый хозяин принес из соседней плотницкой мастерской стремянку и вместе с сыном снял вывеску.
Малыш присел на корточки, вытащил маленький резец и принялся старательно выцарапывать на вывеске уточек-мандаринок.
Хозяин стоял за его спиной и смотрел на него: такой крошечный ребенок, а вывеска казалась вдвое больше него самого.
— Смотри за ним внимательно, как бы он не поранился, — тихо сказал хозяин сыну.
Сын засомневался:
— Этот ребёнок... неужели он и правда сможет вырезать уточек?
Старый хозяин погладил бороду и с горькой улыбкой ответил:
— Лишь бы он нашу вывеску совсем не разломал, остальное неважно.
Так хозяин с сыном торговали в лавке сухофруктами, а мальчуган рядом вырезал пару уточек-мандаринок.
— Из какой ты семьи, малец?
— Из семьи Хэ в переулке Чангань, что напротив.
— Это тот самый господин Хэ, который учит детей в деревне Лошуй?
— Угу, это мой папа.
— О, так ты Да Хэ или Сяо Хэ?
— Я Сяо Хэ, — с улыбкой ответил мальчик.
У господина Хэ, преподававшего в деревне Лошуй, было два сына — старший и младший, оба чистенькие и аккуратные. Соседи прозвали старшего Да Хэ, а младшего Сяо Хэ, что было созвучно их фамилии.
Постепенно освоившись, мальчик избавился от прежней зажатости. Он постоянно улыбался, любил со всеми болтать, а когда ему в свободную минуту перепадал сушеный фрукт или цукат, он вовсе не отказывался. Если же кто-то пытался заглянуть под руку и посмотреть, что у него получается, он тут же закрывал работу руками и говорил:
— Нельзя смотреть, нельзя.
Когда у него с улыбкой спрашивали, почему же нельзя, он неизменно парировал вопросом:
— Вы же не станете показывать людям красавицу, которой только наполовину нанесли праздничный румяна?
В первый день к моменту закрытия лавки мальчик так и не успел закончить резьбу. Он бережно накрыл всё тряпицей и жалобно сказал хозяину:
— Хоть я и не могу забрать ее домой, вы уж умоляю, не поднимайте ткань, не пугайте ее.
— О? Пугать ее? Неужели она живая? — пошутил хозяин.
— Конечно живая, просто она еще недостаточно красива, ее рано людям показывать. А если вы вдруг дернете тряпку, то напугаете ее, и ей станет стыдно.
В лучах заходящего солнца хозяин смотрел на уходящего ребенка и чувствовал, будто тот уже отдал свое сердце куску дерева.
На следующий день, едва рассвело, хозяин услышал тихий стук в дверь. Стучали очень деликатно, словно извиняясь за то, что тревожат столь ранним часом. Но звук не прекращался: через мгновение — три легких тук-тук-тук, снова пауза — и снова три тук-тук-тук...
Хозяин поспешно оделся и пошел открывать.
На мальчике была всё та же одежда цвета лунного света, а за плечом висел небольшой матерчатый мешочек.
— Я... я пришел доделать ту пару уточек.
— Ты ел?
— Угу, ел, — кивнул мальчик.
Он с нетерпением подошел к своим уточкам, остановился, присел на корточки и тихонько зашептал:
— Уточки, уточки, пора просыпаться.
Он осторожно приподнял ткань и с улыбкой, полной нежности, посмотрел на парочку птиц.
По комнате разнесся особый, чистый аромат дерева, а в лучах солнца закружились, сияя, деревянные опилки...
К полудню уточки были готовы. Мальчик подошел поближе, чтобы рассмотреть их, потом отступил на два шага назад, заглянул с левой стороны, перебежал на правую. И пока разглядывал, глупо улыбался.
Хозяин с сыном тоже подошли и принялись со всеми подробностями разглядывать работу.
Конечно, техника резьбы уступала мастерам с многолетним опытом, но эта парочка уточек выглядела прямо как живая: одна повернула голову и перебирает перышки, а вторая тесно прижалась к первой, их крылья переплетаются — до чего же мило и трогательно.
— Пожалуй, буквы на моей вывеске теперь не стоят и вашей парочки уточек, — похвалил хозяин.
Мальчик смущенно опустил голову и улыбнулся.
Вывеску водрузили на прежнее место, и все трое, заложив руки за спину, задрали головы вверх.
Маленьких уточек, висевших высоко, толком было уже не разглядеть. Но мальчик всё так же стоял с запрокинутой головой и глупо улыбался своим птичкам.
Наверное, большинство проходящих мимо лавки людей даже не заметили этих двух пташек, примостившихся на вывеске.
Но разве это важно? Сколько безымянных цветов растет по глухим горным склонам — они распускаются сами по себе, цветут с потрясающей, несравненной красотой, источая дивные ароматы, любуются собой в одиночестве, а нацвевшись вдоволь, тихо опадают, превращаясь в весеннюю почву.
Точно так же и этот маленький ребенок тихонько распускался в безымянном переулке Цзяннаня.
Прихватив свертки и узелки с сухофруктами и цукатами, он шел домой, на ходу уплетая их, и был безумно рад.
Отец ушел учить детей в деревню и еще не вернулся. Мальчик сразу же облегченно выдохнул: «Лунь Юй», заданный отцом наизусть, он еще не выучил, а вернется отец — и не избежать нагоняя.
Крадучись на цыпочках, он проскользнул в кабинет: старший брат, как и ожидалось, сидел за книгами.
Подкравшись сзади, он вытащил то, что считал самым вкусным цукатом, и внезапно сунул брату в рот.
Красивые брови старшего брата сошлись на переносице, но ему пришлось проглотить угощение.
Младший в мыслях уже строил хитроумные планы: «Сначала дам ему вкусненького, глядишь, ругать не станет».
— Пинъань, где тебя опять носила нелёгкая! — сердито спросил брат, освободив рот.
Коварный план рухнул, и мальчик по имени Пинъань, опустив голову, виновато пробормотал:
— Принес тебе вкусняшку...
— Откуда еда?
— Помог починить вывеску хозяину лавки цукатов господину Ло, он угостил.
— «Лунь Юй» выучил?
— ...Еще нет, — тихо ответил младший.
Брат нахмурился, протянул младшему «Лунь Юй» и снова уткнулся в свою книгу.
Пинъань перевел дух и с видом крайнего усердия зажал книгу подмышкой. В голове тут же закрутились мысли: чем бы теперь заняться, во что поиграть?
— Отец сегодня вернется вечером.
Стоило Пинъаню сделать шаг за порог, как брат бросил ему вдогонку.
Настроение мгновенно рухнуло на дно. С перекошенным от горя лицом он открыл пятую главу «Лунь Юй», озаглавленную Гунъе Чан, и обнаружил, что не может нормально прочитать даже строчку...
— Брат... цы... — протянул он жалобно, заискивающим голосом.
Брат с бесстрастным лицом перевернул страницу, делая вид, что ничего не слышит.
— Милый братик, ну научи меня читать, — подойдя ближе, он потянул его за полу халата и заныл самым жалким голосом.
— Не буду.
— Ну научи, научи, я буду каждый день приносить тебе вкусняшки.
— Не больно-то нужно.
— Как у тебя может быть такой бессердечный брат, который бросает человека в беде! Ты что, зря книги Конфуция читал?!
— Это ты зря их читал.
— Точно, я как раз зря! Но отец всё равно заставляет меня читать, а если не выучу — побьет, побьет — и мама будет плакать. Брат, ты же не хочешь, чтобы мама плакала?
Брат тяжело вздохнул и поманил младшего рукой, подзывая сесть поближе со своей книгой.
Переспорить младшего в хитроумных доводах ему не удавалось никогда.
И вскоре из кабинета зазвучало чтение: брат зачитывал фразу, а младший послушно повторял за ним.
Полуденный солнечный свет косыми лучами падал на стол, освещая обоих детей. На них были абсолютно одинаковые халаты с круглыми воротниками цвета лунного света, которые мать сшила им к Новому году. У обоих были совершенно одинаковые красивые глаза феникса: у старшего — благородные и утонченные, у младшего — чистые и невинные.
И впрямь похожие на двух журавлей — большого и маленького.
В кабинете стояло всего одно кресло лунного бессмертного, так что Сяо Хэ без лишних церемоний забрался брату на колени. Да Хэ приподнял «Лунь Юй» и продекламировал:
— Когда Учитель излагает свои суждения, их можно услышать!
Сяо Хэ послушно повторил следом:
— Когда Учитель излагает свои суждения, их можно услышать!
— А ты знаешь, что это значит? — спросил Да Хэ.
Сяо Хэ заморгал и покачал головой.
Да Хэ нахмурился и терпеливо принялся ему объяснять...
— Вэнь Юй, Пинъань, идите ужинать! — позвала мать.
— Иду! — Пинъань соскочил с колен брата и радостно побежал к столу.
Старший брат по имени Вэнь Юй аккуратно собрал кисти, тушь, бумагу и чернильницу и тоже отправился ужинать.
Отец к вечеру так и не вернулся, поэтому мать подозвала Пинъаня:
— Мама тут думает, не подрос ли ты случаем, иди-ка измерим твой рост.
Пинъань вприпрыжку подбежал к стене, на которой специально отмечали рост — его и брата.
— Вэнь Юй, иди тоже измерься.
Старший нехотя подошел.
Братья встали в ряд: старший стоял не шелохнувшись, а младший то привставал на цыпочки, то выпячивал грудь.
Стоило матери сказать: «И как мне тебя теперь измерять?» — как младший тут же послушно замер.
— Мама...
— М?
— Я выше ростом или брат?
— Конечно, брат выше.
— Нет-нет, я имею в виду, кто из нас в этом году вырос больше?
— Сам посмотри.
Мальчик повернулся к стене: ему в этом году исполнилось восемь лет, поэтому на стене было прочерчено восемь линий. Брат был старше — ему исполнилось тринадцать, так что черточек насчитывалось тринадцать.
Пинъань посмотрел на свою отметку роста, сопоставив ее с той высотой, на которой была отметка брата в его восемь лет. Рост его и брата в восемь лет оказался совершенно одинаковым. Пинъань остался очень доволен: ведь это значило, что в свои тринадцать лет он сможет вырасти таким же высоким, как брат сейчас.
А если он будет и дальше постоянно смотреть на брата, то заранее узнает, какого роста сможет достичь в итоге.
Незаметно для всех самые разные уголки нескольких переулков постепенно заполнялись деревянными фигурками работы мальчика.
На окнах у девушек красовались фениксы с расправленными крыльями;
На ножках кресла лунного бессмертного, на котором грелся на солнышке дедушка, со всех четырех сторон были вырезаны узоры из облаков;
Рядом с большими каменными львами перед воротами богатого дома примостился еще один маленький каменный лев;
На оживленном Мосту Чжуцюэ каждые перила были украшены тщательно вырезанными веточками сливы и дыханием весны;
На столбе чайной семьи Чжан появились веточка ивы и две ласточки, а на вывеске ломбарда семьи Ван прибавилась связка жаб, зажавших во рту золотые слитки...
Хотя Цзяннань и состоял из скромных домиков, в нем всегда жила капелька изящества и неторопливого покоя. Иначе кто бы стал выращивать все эти деревья и цветы в горшках?
В итоге все жители охотно мирились с таким маленьким резчиком по дереву.
Если кто-то, отворив дверь, замечал его за вырезанием пары духов-стражей прямо на собственных воротах, то вовсе не прогонял гостя. Напротив, ближе к полудню ему выносили тарелочку османтусовых пирожных, молча надеясь, что фигуры получатся еще красивее.
Постепенно все в округе узнали, что в переулке Чангань живет маленький мастер по дереву по имени Пинъань-лан, у которого всё получается точь-в-точь как настоящее.
И пока Хэ Пинъань вырезал на улицах и в переулках Цзяннаня то, что ему по душе, Лу Чэнь, находившийся за тысячи ли отсюда, жил словно в аду.
Юго-восток еще не был до конца цивилизованным краем, там обитало множество туземных племен. Едва прибыв туда, Лу Чэнь и его люди сразу же втянулись в межплеменные войны.
Телохранители, которых Ли Хэ отправил следить за Лу Чэнем и держать его под домашним арестом, вмиг растерялись.
Но Лу Чэнь быстро прибрал всех этих людей к рукам, обратив в собственных подчиненных.
Если борьба при дворе была по большей части битвой умов, то здесь, на юго-востоке, шла самая настоящая война холодного оружия.
Лу Чэнь несколько раз едва не расстался с жизнью.
Однако избалованный с малых лет юноша постепенно научился уверенно держать тяжелый меч и длинное копье, научился натягивать лук с силой в двести шагов, научился скакать впереди всех, размахивая тесаком и зычно крича: «В атаку!»
Он оказался прирожденным воином и прирожденным лидером. Опираясь на собственную непреклонную волю, он разгромил множество племен.
И в то время как Лу Чэнь вывесил перед своим шатром головы восемнадцати крупных и мелких юго-восточных вождей,
Хэ Пинъань со всем усердием вырезал для соседского ребенка пару маленьких уточек.
http://bllate.org/book/30548/3724387
Готово:
