Лу Чэнь раньше вовсе не звали Лу Чэнем; в детстве у него было куда более счастливое и звучное имя — Ли Хэсун.
И он вовсе не был таким, каким его описывали в более поздние времена: мол, из-за тяжелой судьбы с малых лет он вырос коварным и жестоким.
Он был коварным и жестоким с самого рождения, и с его судьбой это никак не было связано.
На второй год правления девиза Чжаовэй Ли Хэсуну исполнилось шесть лет. Получив известие о внезапной кончине своего императора-отца, он поспешил в Зал Сисянь в ожидании высочайшего указу.
Там же ожидали еще двенадцать его братьев. Всего у императора Чжаовэя было тринадцать сыновей, и Ли Хэсун приходился ему младшим.
В Зале Сисянь на какое-то время воцарилась гробовая тишина. Тринадцать принцев опустили головы, хранили молчание и каждый таил в душе собственные мысли.
Внезапно раздавшийся в залах шаркающий шаг заставил всех присутствующих вздрогнуть.
Появился главный евнух Лю Хуайдэ. Заложив руки за спину, он шел к принцам, а следовавшие за ним евнухи держались с надменным и горделивым видом. Увидев его, принцы опустили головы еще ниже, едва ли не касаясь ими пола.
Заметив, что братья спрятали лица, Ли Хэсун последовал их примеру и тоже склонил голову, уставившись глазами в пол. В душе он думал: интересно, в чем же провинился его отец-осусударь, раз этот евнух взял да сжил его со свету?
Все верно, его отца-императора действительно уморил этот самый евнух. Вот только оставалось неясным — удавил ли он его, отравил или забил до смерти.
В нынешней династии евнухи уже больше десятка лет держали всю полноту власти в своих руках, а жизнь и смерть императоров, их воцарение и свержение зависели исключительно от гнева или милости главного евнуха Лю Хуайдэ.
Прежде Лю Хуайдэ возвел на престол двух малолетних императоров. Дети были слишком малы — одному исполнилось всего годик, другому три, — и хлопот с ними было невпроворот, так что Лю Хуайдэ просто свел их в могилу, объявив об их «преждевременной кончине». Поразмыслив, он решил посадить на трона кого-нибудь постарше и вознес наверх сорока с лишним лет императора Чжаовэя. Прошло всего два года — и вновь «внезапная кончина от болезни».
В этот самый момент Лю Хуайдэ, заложив руки за спину, овевал взглядом каждого из принцев, и у каждого, на кого падало его око, сердце замирало от жуткого предчувствия.
И тогда разыгралась самая издевательская сценка за всю историю феодальных династий: каждый из принцев в глубине души молча молил лишь об одном — только бы этот евнух не выбрал императором его самого.
Ибо все они прекрасно понимали: так называемый император — не более чем игрушка в руках Лю Хуайдэ, которой суждено в скором времени неизбежно расстаться с жизнью.
— Пожалуй, императором будешь ты.
Лю Хуайдэ указал пальцем на Ли Хэсуна.
Ли Хэсун поднял голову и посмотрел на него с совершенно спокойным выражением лица.
Остальные мысленно с облегчением выдохнули.
У Лю Хуайдэ были веские причины остановить свой выбор на Ли Хэсуне: среди всех принцев тот был самым младшим, им легче всего помыкать. И в то же время он не был настолько мал, чтобы совсем ничего не смыслить в страхе. К тому же мать Ли Хэсуна давно умерла, а значит, отпадала великая беда в виде всевластия родственников императрицы по линии матери.
Ли Хэсун опустился на колени, принимая указ, без слез и истерик.
Видя, что выбор пал не на них, остальные принцы тайком перевели дух.
Все остались довольны.
— И всё же старому слуге кажется, что здесь что-то не так.
С этими словами Лю Хуайдэ с улыбкой брякнул подобную фразу.
Принцы, решившие, что на этом всё закончилось, тупо уставились на него.
Лю Хуайдэ продолжил:
— Издревле повелось возводить на престол старших, а не младших. То, что я возвысил тринадцатого принца до императора, в конце концов идет вразрез с установленным порядком, да и перед министрами оправдаться будет непросто.
Все вздрогнали, и в их сердцах мелькнуло дурное предчувствие.
— А потому прошу моих уважаемых господ оказать мне услугу и последовать за покойным императором.
С этими словами Лю Хуайдэ взмахнул рукавом и потянул за собой Ли Хэсуна, выходя из Зала Сисянь.
Позади несколько евнухов захлопнули двери Зала Сисянь, и вслед за этим разнеслисьн жуткие, пронзающие душу крики.
Те, кто еще мгновение назад принадлежал к высшей знати Поднебесной, теперь были безжалостно зарезаны евнухами с обнаженными мечами, словно свиньи или собаки.
Ли Хэсун слышал только звуки: сначала жалкие мольбы о пощаде, затем отчаянные проклятия, потом испуганный плач, а после — лишь бессмысленные, рефлекторные предсмертные хрипы.
До чего же бесхребетно умирают эти люди, подумал про себя Ли Хэсун.
— Отец-наставник, я сегодня еще вернусь во Дворец Ижань? — поинтересовался Ли Хэсун.
Лю Хуайдэ замер:
— Как ты меня назвал?
— Отец-наставник. — Ребенок звонким голоском повторил обращение.
Лю Хуайдэ похлопал его по голове и с улыбкой произвел:
— Ваш императорское величество нынче — истинный император, к чему вам возвращаться во Дворец Ижань? Ступайте со старым слугой в Зал Цзычэнь.
Прежде Лю Хуайдэ принуждал того трехлетнего малютку-императора называть его «отцом-наставником», но тот ребенок упорствовал и отказывался произнести это слово, за что и был предан «преждевременной кончине».
Ли Хэсун прекрасно знал об этом случае.
Внутри Зала Цзычэнь уже навели идеальный порядок, оставив на каменных плитах пола лишь тонкую змейку багровых следов крови.
— Сын Неба восседает вон там.
Ли Хэсун проследовал в указанном евнухом направлении, подошел к трону и уселся.
Трон, искусно вырезанный из цельного куска благовонного дерева агар, источал едва уловимый легкий аромат, а подложенная желтая парчовая подушка добавляла ему толику величественного благородства. Кресло оказалось высоким, и когда Ли Хэсун устроился на нем, его ножки болтались в воздухе.
Он подумал о том, что его собственный отец-император, судя по всему, испустил дух именно на этом самом месте вчера.
Лю Хуайдэ не ведал, о чем думает мальчик, но был уверен: кровавые следы на полу ребенок наверняка заметил.
И тем не менее — ни слез, ни капризов, а сидит себе на троне, послушный и тихий.
Вглядевшись в мальчика повнимательнее, евнух подумал, что лицо у него поистине прекрасное. Вылитая мать — некогда первая красавица Столицы Цзинчэн.
К тому же, в отличие от прочих детей его лет, он не суетился, сидел чинно и ровно, а две ручки послушно покоились на коленях.
— Если ваше императорское величество не станет чинить рабам трудностей, то и старый слуга, разумеется, не посмеет обидеть ваше величество. Верно ведь? — с улыбкой проговорил Лю Хуайдэ, и лицо его в этот миг и впрямь напомнило добродушного старика.
— Разве мог бы я доставить отцу-наставнику хлопоты? — с улыбкой отозвался Ли Хэсун, копируя манеру того евнуха.
В памяти все еще эхом отдавались предсмертные вопли его братьев.
Словно ступаешь по тонкому льду.
Вся последующая жизнь Ли Хэсуна стала живым воплощением этих четырех иероглифов.
В те дни, когда Лю Хуайдэ пребывал в благодушном настроении, он действительно относился к мальчику неплохо: сажал к себе на колени, позволяя снова и снова звать себя отцом-наставником. Несведущий человек и впрямь принял бы их за деда и внука, наслаждающихся семейным теплом.
Но когда Лю Хуайдэ хмурился — это становилось поистине страшным зрелищем. У этого евнуха был на редкость странный нрав: обладая безграничной властью при дворе и отличаясь жестокостью и беспощадностью, он неизменно держал маску добросердечного старика. Никто никогда не видел его по-настоящему разъяренным: вот он только что непринужденно шутил и смеялся, а в следующее мгновение уже отдавал приказ казнить тебя.
Однако Ли Хэсун знал: вовсе не добрым нравом обладал Лю Хуайдэ, напротив, тот заводился с пол-оборота. Просто способ выражать гнев у него отличался от остальных. Другие люди в бешенстве теряли самообладание и разражались бранью, Лю Хуайдэ же в гневе лишь улыбался — и чем сильнее он улыбался, тем страшнее была его злость. Если же обычно он не обращал на тебя никакого внимания, но вдруг неожиданно подходил, расплывшись в улыбке, и произносил слова подчеркнутой вежливости — жди беды: это был верный знак того, что он вознамерился отправить тебя на тот свет.
Несмотря на все это, Ли Хэсун порой все равно не мог разгадать, что именно замышляет этот капризный старый евнух. К примеру, однажды Лю Хуайдэ внезапно велел ему отправиться поклониться памяти предков, но едва мальчик опустился на колени, как евнух развернулся и ушел. Поскольку приказа вставать не поступало, Ли Хэсун не смел подняться и простоял на коленях сутки напролет. И это при том, что он был абсолютно уверен: за последнее время он ничем не прогневил евнуха. На следующее утро евнух явился вновь и с фальшивым изучением воскликнул: — Да как же ваше величество до сих пор стоит на коленях?! — и на руках отнес едва не потерявшего сознание Ли Хэсуна обратно в Зал Цзычэнь.
А бывало и так: в разгар веселой беседы Лю Хуайдэ вдруг смачно плевал Ли Хэсуну прямо в лицо, а тот даже не утирался и продолжал как ни в чем не бывало улыбаться и болтать с ним дальше. Лю Хуайдэ же вел себя так, будто ничего предосудительного не произошло.
Утром в день две-надцатилетия Ли Хэсуна Лю Хуайдэ велел облачить его в великолепные парадные одежды. Глядя на Ли Хэсуна так, будто тот был его собственным внуком, евнух со вздохом произнес:
— Син Неба стал еще на год старше.
Ли Хэсун с лучезарной улыбкой протянул:
— А-а! — но в душе прекрасно понимал: как только он дорастет до возраста, когда Лю Хуайдэ перестанет его контролировать, этот евнух без малейших колебаний прикончит его и посадит на трон нового марионеточного правителя.
Впрочем, всё это уже не имело никакого значения.
Двенадцатилетний Ли Хэсун потратил шесть лет на то, чтобы наконец выстроить безупречную комбинацию.
Оставалось лишь наблюдать за развязкой.
В марте главный евнух для начертания резолюций Сюй Хуэй окончательно порвал с главным евнухом Лю Хуайдэ и увел под свое начало девять из двадцати четырех ведомств, которые находились в его подчинении, чтобы противостоять Лю Хуайдэ на равных.
В апреле было раскрыто дело о контрабанде соли, потрясшее всю страну. Вслед за падением правого министра Чжан Тингэ вся клика чиновников из Чжэцзяна была выловлена единой сетью. А поскольку родиной Лю Хуайдэ был именно Чжэцзян, эта самая чжэцзянская группировка целиком держалась на его покровительстве.
В мае в Цзинчжоу вспыхнул мятеж, и разномастные повстанческие армии одна за другой подняли знамена с лозунгами «Казнить государственных изменников, очистить окружение императора!» и двинулись на Столицу.
В июне дядя Ли Хэсуна, князь Цзиян Ли Хэ, покинул свой удельный надел и во главе огромной армии двинулся к Столице на выручку монарху.
Разумеется, Лю Хуайдэ метался в этот момент как угорелый, однако вида не показывал и держался с непоколебимым хладнокровием.
Снаружи огромного зала не прекращались яростные крики людей Сюй Хуэя. Лю Хуайдэ неторопливо отпил глоток чистого чая, храня молчание.
Обернувшись, он бросил взгляд на двенадцатилетнего Сына Неба, сидевшего на троне с покорно опущенным взором.
Лю Хуайдэ не то чтобы совсем не подозревал этого ребенка, но просто не понимал, в чем конкретно его подозревать.
В конце концов, не мог же тот самый мятеж в Цзинчжоу устроить мальчишка, который за все дни ни разу не покидал пределов Зала Цзычэнь!
Конечно же, Лю Хуайдэ не знал о том, что в прошлый Праздник Середины Осени — в ту самую ночь, когда Лю Хуайдэ напился вдрызг — Ли Хэсун и его дядя Ли Хэ плакали, уткнувшись друг другу в плечо, и давали клятву во что бы то ни стало покарать государственных изменников.
Лю Хуайдэ понятия не имел и о том, что Ли Хэ отправлялся к цзинчжоускому наместнику, имея на руках окровавленный указ Ли Хэсуна.
В тот раз он еще поинтересовался у Ли Хэсуна:
— Отчего же у вашего императорского величества пальчик в крови?
Ли Хэсун с улыбкой ответил, будто порезался, когда подбирал осколки разбитого фарфора. Лю Хуайдэ потрепал его по голове и отпустил поиграть. Глядя на эту прыгающую фигурку, разве мог он помыслить, что этот ребенок способен прокусить собственный палец ради написания пропитанного ядом кровного указа?
Союз с Ли Хэ и составление кровавого указа были самым дерзким поступком Ли Хэсуна. В остальное же время он не спешил действовать напролом, предпочитая в основном наблюдать.
Например — кто затаил обиду на Лю Хуайдэ, кто стремится ему угодить, кто от природы ненасытен до чужого добра, а кто напротив, честен и прямодушен настолько, что на него можно положиться...
В этих глубоких дворцовых покоях у лишенного власти и опоры маленького императора была лишь одна ежедневная забота: до мельчайших деталей запечатлевать в памяти все помыслы и все желания каждого человека.
А затем, когда чей-то внутренний стержень начинал опасно крениться, слегка подтолкнуть этого человека — и отправить его в бездонную пучину погибели.
Так, например, в одно мартовское утро Ли Хэсун всего лишь с улыбкой обронил в разговоре с Сюй Хуэем пару фраз:
— Сегодня утром отец-наставник вновь хвалил вас, говоря, что у вас тонкий ум и дела вы вернете споро, не требуя лишних хлопот.
К вечеру того же дня Сюй Хуэй поднял мятеж против Лю Хуайдэ. Ибо он прекрасно понимал истинный смысл слов «тонкий ум».
Но Лю Хуайдэ оставался Лю Хуайдэ: столкнувшись с лавиной неприятностей, он не поддался панике, а начал методично разбираться с каждой напастью.
В октябре Сын Неба скончался, и по всей стране был объявлен траур.
Когда указы о кончине Сына Неба уже разнеслись по всей империи, Ли Хэсун был еще жив и не спеша читал собственную предсмертную записку.
— Пора вашему императорскому ветельству в последний путь, а не то как же старый слуга отчитается перед людьми? — по-прежнему с улыбкой произнес Лю Хуайдэ.
— Лю Хуайдэ, скажи, почему посмертный титул мне выбрали звучит как «Чжао-Фэйди»? — оторвав взгляд от свитка, поинтересовался Ли Хэсун.
— А как полагает ваше величество, по какой же причине? — улыбка Лю Хуайдэ стала еще более зловещей.
Перед ним поставили чашу с отравленным вином.
Еще когда он только всходил на престол, Ли Хэсун догадывался, что его земной путь, скорее всего, завершится в этих же стенах.
Лю Хуайдэ обошелся с ним еще мягко. Вспомнить хотя бы его отца-императора, которого забили до смерти прямо здесь же.
Для него же приготовили всего лишь кубок яда — это выглядело куда более достойно. Вероятно, сказывалось то, что он годами звал этого человека отцом-наставником.
— Есть ли у вашего императорского величества последние слова?
Ли Хэсун немного подумал, качнул головой и единым глотком осушил чашу с отравой.
Лю Хуайдэ с удовлетворением наблюдал за ним.
Минута за минутой утекали в никуда.
Ли Хэсун выпил яд, но падать на землю вовсе не собирался.
Он стоял так же прямо и ровно, как и прежде.
Улыбка на лице Лю Хуайдэ искривилась еще сильнее.
Ли Хэсун шумно выдохнул, понимая, что одержал победу.
На самом деле, опустошая ту чашу, он до самого конца не был уверен, подмешан ли туда яд.
Хоть он всё заранее и рассчитал, объединившись с Сюй Хуэем и подкупив всех доверенных людей из окружения Лю Хуайдэ...
Но разве мог он поручиться, что Сюй Хуэй не солгал ему?
Уверенности не было.
Такова уж дворцовая борьба: сколько бы ты ни просчитывал ходы, в финале все равно приходится ставить на кон собственную жизнь.
На сей раз удача улыбнулась Ли Хэсуну.
Несколько стражников в пару мгновений скрутили Лю Хуайдэ, превратив его в тугой тюк.
Ли Хэсун впервые в жизни смотрел на Лю Хуайдэ сверху вниз.
— Позвольте осведомиться у вашего величества, как поступить с этой собакой-евнухом?
Прижатый к полу Лю Хуайдэ не пытался вырваться, не молил о пощаде и даже не выказывал гнева.
Ли Хэсун терпеть не мог его именно в таком состоянии.
— Изрубить на куски, — холодно бросил Ли Хэсун.
У Лю Хуайдэ дернулось веко — Ли Хэсун тотчас заметил это едва заметное движение.
Он понял: старый евнух заранее смирился со смертью, а потому обрел спокойствие, желая лишь уйти из жизни с достоинством.
Но Ли Хэсун вовсе не собирался дарить ему достойную смерть.
Ему хотелось узреть страх на этом лице, заставить его разучиться улыбаться навсегда.
— Изрубить на куски, — повторил Ли Хэсун.
Зал погрузился в абсолютную тишину, никто не смел шевельнуться.
В конце концов, все они были лишь простыми стражниками да евнухами. Лишить человека жизни — дело нехитрое, но разрезать живого человека на тысячи кусков требовало немалого мужества.
— Неужели вам хочется, чтобы я сам занялся этим? — с усмешкой произнес двенадцатилетний ребенок.
Сюй Хуэй шлепнулся на колени:
— В-ваше величество, извольте повременить мгновение, раб пошлет за господином Чжао из Императорской тюрьмы Цзяоюй.
Ли Хэсун чуть заметно кивнул.
Чжао Чжэньган из Императорской тюрьмы Цзяоюй слыл одним из самых страшных палачей династии, чьи изощренные методы пыток не ведали конца и края.
Когда за дело взялся мастер смертельных истязаний, в руках у него сверкнул ослепительный клинок, которым он дважды черт знает зачем провел по животу привязанного преступника, отчего Лю Хуайдэ невольно вздрогнул.
— Ах да, всего должно быть ровно три тысячи шестьсот пятьдесят ударов. Не сметь убивать раньше времени, пока не срежут всё до последнего кусочка, — добавил ребенок.
— Раб понял.
В следующий миг своды Зала Цзычэнь сотряс дикий, полный боли вопль:
— Мелкий щенок Ли Хэсун! Сдохнуть тебе страшной смертью!
Молодые евнухи в панике бросились затыкать Лю Хуайдэ рот.
Ли Хэсун покачал головой:
— Не затыкайте. Пусть орет.
И тогда проклятия полились из зала сплошным потоком, постепенно переходя в хрипы, а затем в надрывный плач.
В тот день крики мучений Лю Хуайдэ звучали куда дольше, чем вопли отца Ли Хэсуна и двенадцати его братьев, вместе взятых.
Мальчик стоял и смотрел на это бесстрастным взглядом, не отрывая глаз.
Зал пропах удушливой вонью разложения, но он даже не шелохнулся.
Видя, как держится император, евнухи и стражники не смели даже зажать носы.
Пара юных евнухов, не выдержав жуткого зрелища, упали в обморок.
Ли Хэсун подумал, что им еще повезло.
А взглянув на того, кто еще недавно владел половиной Поднебесной, он увидел лишь кучу бездыханной, превращенной в фарш плоти.
И все же истинным победителем в этой дворцовой смуте стал вовсе не Ли Хэсун.
А его августейший дядя Ли Хэ — тот самый, что плакал вместе с ним, клятясь покарать государственных изменников.
В исторических хрониках финал записан следующим образом:
Главный евнух Лю Хуайдэ, осознав безвыходность своего положения, предпочел утащить за собой на тот свет маленького императора Ли Хэсуна прямо в Зале Цзычэнь.
Прибывшему во главе армии князю Цзияну Ли Хэ оставалось лишь констатировать, что он опоздал спасти монарха.
Чиновники Секретариата обратились к князю Цзияну с коллективной петицией, умоляя его взойти на престол; князь ответил отказом, после чего лично повел войска на усмирение цзинчжоуских мятежников.
В декабре была одержана блестящая победа, разгромлена двухсоттысячная армия противника.
Министры обоих ведомств вновь подали совместное прошение, умоляя князя Цзияна принять императорский венец, и князь снова отклонил его.
Лишь в начале января второго года простые подданные со всей Поднебесной завалили его петициями с просьбой взойти на трон. Князь, после долгих и показных отказов, наконец уступил необходимости и принял императорский сан в Зале Цзычэнь, провозгласив девиз правления «Дачжэн».
«Девиз правления — "Дачжэн"», — пробормотал про себя Ли Хэсун. До чего же его дяди боялись показаться узурпаторами без должных на то прав? Лишь прикрывали одно другим.
Вот только Ли Хэ все же совершил одну оплошность: он оставил в живых того, кто по всем расчетам должен был «разделить участь» с Лю Хуайдэ.
Ли Хэ и отец Ли Хэсуна были родными братьями, выросшими бок о бок. Быть может, дяде не хотелось прерывать царственный род своего старшего брата, а может, двигали им иные причины — так или иначе, Ли Хэ проявил милосердие и сохранил Ли Хэсуну жизнь. Мальчика тайно отправили на юго-восток, что на простом языке означало пожизненное заточение.
«Я — "Чжао-Фэйди"», — усмехнулся про себя Ли Хэсун, думая, что он, пожалуй, единственный в истории император, кому довелось узнать собственный посмертный титул.
И, вероятно, обладатель самого нелепого посмертного титула за все века.
«Свергнутый император» — даже хуже того «Сянь-ди», что десятки лет влачил жалкое существование под крылом Цао Цзао.
История сохранит лишь запись о том, что он был слабым юным правителем, игрушкой в руках евнухов, который дошел до того, что назвал евнуха отцом, и кончил свои дни в бесславии.
Но кто же узнает о его решимости, о его годах выживания впроголодь, о его не по годам остром уме?
Раз уж «Чжао-Фэйди» умер, он вполне мог начать совсем другую жизнь.
И с той минуты Ли Хэсун сменил имя на Лу Чэнь.
— Юный господин, минув Цзиньлин, мы больше не встретим ничего интересного. Разве вы не желаете остаться здесь на несколько дней? — поинтересовался сопровождавший Лу Чэня евнух.
— Ни к чему. Спешим прямиком в удельный надел, — ответил Лу Чэнь.
В ту пору Лу Чэнь еще не ведал, что в Цзиньлине живет человек, с которым ему непременно суждено встретиться в этой жизни.
Реши он в тот момент задержаться в Цзиньлине на пару дней — и, пожалуй, эту историю можно было бы не продолжать.
Ибо тогда он вырос бы удивительно добрым человеком, а затем вместе с тем самым человеком тихо и мирно прожил бы остаток дней в тихих переулках Цзиньлина.
Но, к несчастью, он не стал задерживаться в Цзиньлине.
А потому он остался тем же коварным и жестоким человеком, которому еще предстояло оборвать множество жизней и дать клятву однажды вернуться в Столицу, вернуть себе престол и смыть с себя позорное клеймо «Чжао-Фэйди».
Поэтому и наша история продолжается — со всеми ее кровавыми бурями и коварными интригами.
Будем лишь надеяться, что их встреча произойдет не слишком поздно.
http://bllate.org/book/30548/3724386
Готово:
