Кто там? — раздался густой мужской голос.
Кхе, кхе-кхе. Кто там? — густой мужской голос, вероятно, испугавшись, не сумел сразу перестроиться, но тут же откашлялся и перешёл на пронзительный женский крик.
Нет-нет, в этом уже не было никакой необходимости, всё это было абсолютно бессмысленным сопротивлением. Сдавайся, это пустой труд, — с горечью подумал про себя Ганимед, сочувствуя и незнакомцу, и самому себе.
Ганимед в упор посмотрел на красавицу, стоявшую в бассейне, а затем перевёл взгляд на яркое, изящное платье, оставленное на берегу.
Ганимед чувствовал, что каждый поворот головы обратно к прекрасной купальщице давался ему с механическим, скрипучим скрежетом — на это движение ушла едва ли не вся его жизненная сила.
Воспитание принца заставило Ганимеда назвать своё имя, вежливо отнестись к открывшейся перед ним картине, от которой его так и подмывало броситься к краю бассейна и как следует вырваться, а также поинтересоваться прекрасным именем купальщицы.
Я — троянский принц Ганимед, прибыл на Олимп по приглашению самого Царя богов — владыки Зевса. Я потревожил твой покой неумышленно, искренне прошу прощения, — произнес Ганимед, первым делом швырнув в качестве щита имя Зевса, дабы прекрасная дева не прикончила его за то, что он подглядел ее тайну.
Отец? — переспросила купальщица. — Выходит, ты гость моего отца?
Он называет Зевса отцом? Ганимед знал, что Зевс славится любвеобильностью и оставил после себя бесчисленное множество самых разных сыновей по всему свету, но ведь он не Посейдон — уж до такого полумужчину-полумонстра Зевс точно докатиться не мог. Подумав об этом, нельзя было не воздать должное качеству семени Зевса.
И тем более — чудовище, обитающее на вершине Олимпа.
Тогда Ганимед вежливо осведомился: — Позвольте мне рискнуть и спросить... как ваше прекрасное имя?
Ганимед немного замялся, но, как подобает воспитанному принцу, всё же произнёс формулировку, которую так жаждала услышать купальщица.
Собеседница и впрямь просияла лицом, выбралась из воды на берег и принялась одеваться.
Если бы только была возможность, Ганимед непременно заслонил бы глаза руками, лишь бы избавиться от этого жесточайшего зрительного истязания.
Обладательница роскошной золотой шевелюры одновременно щеголяла густой синеватой щетиной и пышной растительностью по всему телу, а его грудные мышцы выглядели куда аппетитнее, чем бюст любой плоскогрудой девицы.
И весь этот персонаж, совершенно обнажённый, на его глазах без тени смущения вылез из воды, ступил на берег и принялся запихивать себя в нарядное, прелестное женское платье.
Я — Афина, — произвела купальщица, облачившись в платье и украшения. Свои золотые пряди он перевязал цветочной лозой: это и причёску удерживало от растрёпывания, и придавало ему ещё более очаровательный вид.
Ганимед от потрясения раскрыл рот еще шире: — А-, а-, Афина?
Ты заикаешься? — поинтересовалась Афина, мысленно задаваясь вопросом: с какой стати отец пригласил какого-то смертного на прогулку по Олимпу, да к тому же ещё и заику? Уж не из жалости ли к его физическому недугу Зевс привёл его сюда насладиться красотами Мира богов, чтобы излечить от заикания? Отец непредсказуем, так что Афина решила больше не строить догадок.
Только тихо вздохнул про себя: какая жалость, такое прекрасное лицо — и пропало зря.
Услышав это, Ганимед поспешно взял себя в руки и вернул напускное спокойствие.
Афина — могучий и крепкий мужик?!
Это, пожалуй, был самый сокровенный секрет на свете, который ему меньше всего хотелось бы узнать.
Глядя, как Афина с такой невозмутимостью называет своё имя и совершенно не пытается его скрыть, Ганимед подумал: неужели ему ни капельки не стыдно, что кто-то узнает? Или же об этом известно всем богам, и лишь невежественные смертные пребывают в неведении?
— Простите, просто впервые воочию вижу богиню из своих мечт, от избытка чувств и восторга потерял самообладание, — произнёс Ганимед. Ещё никогда он не был так благодарен за навыки, усвоенные в годы бытности святым отроком. Подвешенный язык помогал ему в любой ситуации инстинктивно выдавать нужные сладкоречивые байки.
Иначе как бы он умудрялся оставаться непоколебимым и безупречным святым в глазах верующих? Ха-ха, именно поэтому его до сих пор ни разу не забрала стража.
Больше всего на свете он умел вешать людям лапшу на уши — уроки приёмных родителей и прежняя жизнь превратили это в его истинное мастерство. Только так и можно было кое-как выживать.
Он отнюдь не был честным или праведным человеком.
Выживание и победа — вот и вся справедливость, в какую бы эпоху и в какой бы стране это ни происходило.
Афина подошёл к краю бассейна, достал бритву и принялся сбривать бороду и волосы на теле: — Я уже простил тебя, почему бы тебе не рассказать, как ты сюда забрёл?
— Вообще-то я шёл по горной тропинке наверху, но, незнакомый с местностью и потеряв осторожность, оступился и сорвался вниз. К счастью, густые ветки смягчили падение, я обломил их и рухнул на землю. Выбравшись из чащи на свет, я увидел купающуюся в бассейне прекрасную деву. Кто же знал, что мои ноги сами сделают шаг вперед и оскорбят богиню, — плавно изложил свою версию Ганимед.
К этому моменту Афина закончил бриться и повернулся обратно. Если не принимать в расчет его комплекцию, он действительно походил на прекрасную богиню.
Впрочем, Ганимед и так с самого начала знал, что Афина отличается богатырской силой, так что теперь всё встало на свои места.
Неудивительно, что у Афины такая колоссальная боевая мощь, и неудивительно, что в греческой мифологии, славящейся любвеобильностью Зевса и обилием его потомства, Афина не оставил после себя ни единого наследника.
Да он просто физически не мог рожать!
Ни один мужчина по доброй воле не согласится превратиться в женщину. Разве что кто-то более могущественный принудил его к этому абсолютно непререкаемым приказом.
Либо охмурял с самого раннего детств.
Так сказать, кнут и пряник.
Вспомнив предание о рождении Афины, Ганимед подумал о том, что Зевс сверг собственного отца и стал Царем богов третьего поколения, а тот отец в своё время тоже сверг родителя, утвердившись в роли владыки второго поколения. Это походило на какое-то семейное пророчество, и когда Мать-Земля Гея напророчила Зевсу, что его собственный сын от Метиды свергнет его, Зевс проглотил Метиду целиком.
Впоследствии Афина вылупился прямо из головы Зевса, тем самым обойдя предсказание, согласно которому Метида должна была родить сына-мстителя.
Но Зевс всё равно наверняка тревожился насчёт Афины, а потому заставил его расти в обличье девушки. Дочери ведь не могут претендовать на титул Царя богов. Лишь так можно было спать спокойно.
Что же до отсутствия у Афины потомства, Ганимед беглым взглядом украдкой скользнул по нижней части платья Афины — судя по всему, эта зона была «запечатана». Эдакая химическая кастрация по меркам эпохи греческих мифов.
Какая же жестокость: ради власти боги готовы пойти на что угодно, даже со своими кровными родственниками.
С этого момента Ганимед мысленно решил называть Афину не иначе как Афина.
Правда, вспомнив мускулистое, ладное тело Зевса и сопоставив его с волосатым телом Афины, которое он имел сомнительное удовольствие лицезреть только что, Ганимед невольно подумал: хоть они и отец с «дочкой», а разница колоссальная. Куда же у него гормоны пошли не в ту сторону, заставив развиваться в обратном направлении?
— И правда этот отец хорош: пригласил гостя, а самого бросил, не соизволив даже составить компанию, позволив тебе шататься где попало. Ума не приложу, спасал он тебя или губил, — изрек Афина. Он прекрасно знал нрав отца: если Зевс и позвал Ганимеда полюбоваться Олимпом из жалости к смертному, то исключительно из-за его смазливой мордашки. Но раз уж пригласил, то почему не стал сопровождать? Неужели интерес пропал слишком быстро, и он решил пустить всё на самотек?
— Царь богов, великий владыка Зевс, человек занятой, и одна лишь возможность побывать здесь — уже величайшая честь для меня, — соврал Ганимед, щедро сдобрив слова лестью. — Мне, пожалуй, пора спускаться с горы. Не подскажет ли уважаемая богиня верную дорогу?
Раз уж романтического приключения не предвиделось, нужно было срочно искать предлог для отступления. Он и сам спешил унести отсюда ноги.
— Не спеши, давай я сначала залечу твои раны, — Афина подошел ближе к Ганимеду, с жалостью глядя на хрупкость смертного.
Его ведь потрепало всего лишь от падения с горы.
Если бы в памяти так свежо не стояла та тошнотворная и жуткая картина, Ганимед вполне мог бы растрогаться от заботы этой «богини».
Особенно на фоне жесткого и властного обращения со стороны Зевса.
Наблюдая, как мнимая богиня разглаживает его синяки и царапины, Ганимед по привычке выпалил хвалебную реплику: — Какое красивое платье! Тебе нравится его носить?
Сорвавшихся с языка слов он тут же испугался, мысленно прикусив собственный болтливый язык: чёрт дернул его делать комплименты! Разве можно в такой ситуации отпускать подобные шпильки? Еще ненароком заденет Афину за живое.
— Нравится. Отец сказал, что я — самая особенная среди богинь, а потому и самая прекрасная, и эти наряды как нельзя лучше подчёркивают мою красоту, — к величайшему удивлению Ганимеда, Афина не только не обиделся, но даже остался крайне доволен его словами.
— ......
Ганимед потерял дар речи. Похоже, Зевс знатно запудрил мозги бедняге Афине, заставив того всецело принять подобное положение вещей и уверовать, будто в этом и заключается его исключительная красота.
http://bllate.org/book/30508/3719275
Готово:
