— Юй Чуан…
— Юй Чуан…
Слушая это бесконечное бормотание, Юй Чуан хмурился всё сильнее.
— Заткнись!
Стоило этим раздраженным словам слететь с его губ, как не только Лу Имань замер, но и сам Юй Чуан поджал губы, чувствуя досаду на самого себя.
Лу Имань едва заметно улыбнулся. Он по-прежнему выглядел утонченным и статным, и даже растрепанные ветром волосы ничуть не портили его красоты.
— Хорошо, Юй Чуан, кажется, я тебя побеспокоил.
Даже Юй Чуан не мог не признать, что у этого человека на редкость покладистый характер.
Подняв взгляд и случайно встретившись с собственным отражением в зеркале заднего вида, Юй Чуан раздраженно нахмурился, сжав губы еще плотнее.
Чему он улыбается?!
В оставшееся время Лу Имань действительно молчал. Он попытался развязать галстук на руках, но стоило ему пошевелиться, как в зеркале заднего вида тут же возникал взгляд Юй Чуана — острый, как лезвие ножа.
Он не стал пытаться вырваться или хвататься за руль — в конце концов, он не хотел погибнуть по дороге, если его и так собирались скормить рыбам.
Поэтому он послушно сидел на заднем сиденье, глядя в окно на ночной пейзаж.
Чем ближе они подъезжали к побережью, тем неистовее становился ветер. Он разметал волосы по лицу Лу Иманя, и холодный лунный свет озарил его тонкие брови, глаза с приподнятыми уголками и высокий прямой нос.
Он выглядел как ожившая картина. Эта волнующая, изысканная красота, подсвеченная благосклонной луной, четко и ясно запечатлелась в узком пространстве зеркала заднего вида.
Юй Чуан взглянул на него искоса, и его беспокойное сердце постепенно успокоилось.
Машина выехала на пустынное шоссе. Резкое торможение заставило Лу Иманя податься вперед; он как раз увидел, как Юй Чуан бережно придерживает Юй Цзымина, медленно укладывая его тело.
Вероятно, в его глазах редко можно было увидеть нежность, но этот сосредоточенный взгляд мог заменить любые признания в любви.
Закончив с Юй Цзымином, Юй Чуан перевел на него ледяной взгляд. Лу Имань на секунду замер, отвел глаза и вежливо улыбнулся.
Увидев его улыбку, Юй Чуан нахмурился.
Дверь машины распахнулась. Лу Имань, готовый к тому, что его утопят, позволил вытащить себя наружу. Его руки всё еще были связаны, а воротник рубашки Юй Чуана слегка расстегнулся, открывая полоску кожи на шее; без галстука его резкая линия челюсти казалась почти хищной.
— Юй Чуан, так ведь не годится.
Сидя на песке, он не знал, смеяться или плакать, наблюдая за тем, как мужчина с предельной серьезностью засыпает его ноги песком.
Работа была не из легких, ведь ноги у него были длинные.
Но Юй Чуан старался изо всех сил, его вид был настолько серьезным, что комичность ситуации испарилась, превратив это занятие в важное дело, требующее полной отдачи.
Взрослый мужчина с мрачным выражением лица с таким усердием занимался тем, что обычно делают трехлетние дети... Лу Имань смотрел на это, не отрываясь.
Наконец, песок дошел до его бедер, и Юй Чуан остановился, глядя на него. В лунном свете его глаза казались глубокими и бездонными.
Внезапно те самые, испачканные песком руки с силой толкнули его. Лу Имань изумленно повалился на землю и смотрел, как Юй Чуан, бросив на него холодную усмешку, развернулся и решительно зашагал прочь.
На берегу, среди шума волн, этот внезапный порыв гнева заставил его замереть на месте.
Долгое время он просто лежал на песке, а потом тихо рассмеялся.
За окном, среди густой листвы, теплое солнце рассыпало свои пятнистые лучи. На балконе на бельевой веревке покачивался чистый черный галстук.
Лу Имань, поправив очки в серебряной оправе, отправил документ. На запястье, возле манжеты, виднелось покраснение, которое тут же скрылось, стоило ему опустить руки.
Пэн Дуодо засыпала его сообщениями с аватарки принцессы Эльзы, присылая одну картинку за другой и спрашивая, что выбрать.
Он посмотрел на бесконечные изображения Лексусов в разных цветах и ракурсах — до боли знакомых — и усмехнулся.
— Зачем спрашиваешь меня?
— Ты же дизайнер, помоги выбрать ту, что больше подходит моему темпераменту! (смайлик: кошачьи глазки)
Лу Имань улыбнулся и коснулся пальцами клавиатуры.
— Я дизайнер одежды, в машинах не разбираюсь.
Отправив сообщение, он закрыл чат и открыл другую программу.
Круглая голова, черные глазки-пуговки и крошечное тельце в строгом деловом костюме, украшенном черным галстуком.
Это был недорисованный комикс в стиле чиби.
Причиной, по которой Лу Имань заинтересовался этим романом, было то, что книжный Лу Имань до пугающего походил на него самого — словно он был им же, но из параллельного мира.
Они оба изучали дизайн, создавали только женскую одежду, работали удаленно, имели собственный бренд и не были привязаны к крупным компаниям. Они не купались в роскоши, но и не бедствовали, хотя особой известностью не обладали.
Единственное отличие заключалось в том, что тот, книжный Лу Имань, увлекался эскизами, любил созерцать горы и воды, уходя надолго в глушь с альбомом для рисования.
Неудивительно, что после того, как он сорвался со склона, его целый месяц никто не хватился.
Сам же он предпочитал рисовать комиксы. На общедоступной платформе у него был отдельный аккаунт, полный зарисовок, которые благодаря теплому и милому стилю собрали множество поклонников.
Он был вольным художником, не подписывал контракты с компаниями и рисовал для души. Изредка он проводил прямые трансляции, показывая только свои руки, но даже это приводило фанатов в восторг.
Ему нравилось делиться с другими этими милыми короткими историями.
В этом плане он был совсем не похож на того, другого Лу Иманя.
Попав сюда, он бережно собрал все альбомы с эскизами, не выбросив даже недописанные кисти, и запер их в коробке.
Сам же он открыл свой аккаунт с комиксами заново.
Серьезный человечек с черными глазками-пуговками лишился своего строгого галстука, а плотно сжатые губы изогнулись в сторону, и на круглом личике персонажа появилась холодная усмешка.
Довольный, он поставил последнюю точку, как вдруг телефон на столе завибрировал.
Звонила госпожа Сун.
— Алло.
— Имань, приходи сегодня к нам на ужин.
В голосе женщины слышались едва уловимые нотки осторожности, даже легкая робость.
Словно боясь отказа, она поспешно добавила:
— Сегодня день рождения твоей сестры. Мы никого не звали, только наша семья, поэтому я хотела пригласить тебя поужинать…
Под конец голос женщины стал совсем тихим, почти неразличимым.
Он посмотрел на экран, где нарисованный человечек с насмешкой смотрел на него своими глазками-пуговками, и прошептал:
— Хорошо.
Женщина на том конце провода с облегчением выдохнула, ее голос стал намного бодрее.
— Тогда я пришлю за тобой водителя, после ужина вместе разрежем торт…
Слушая ее бесконечные наставления, он невольно погрузился в свои мысли.
...
Обычные люди редко помнят что-то из жизни до трех лет, но он помнил всё очень ясно.
Зимой, когда ему было три года, отец трагически погиб. Компенсацию получить не удалось, а его мать, красивая, хрупкая и никогда не знавшая трудностей женщина, потратила все свои силы лишь на то, чтобы организовать похороны.
Компания не хотела брать на себя ответственность, каждый день присылая людей для переговоров — они пускали в ход и кнут, и пряник, а когда все слова были сказаны, просто стали дежурить у их дверей.
Женщина, которую муж всю жизнь носил на руках, не выдержала свалившегося на нее груза: аренда жилья, косые взгляды соседей, угрозы компании и необходимость кормить и одевать трехлетнего ребенка сломили ее.
Она не знала, как решить все эти внезапно навалившиеся проблемы, и решила сбежать.
Проплакав всю ночь, она собрала вещи Лу Иманя и в один из снежных зимних вечеров отвезла его в приют.
Сама же она навсегда покинула этот город.
Лу Имань понимал, что его бросили. В три года ребенок уже слишком хорошо понимает такие вещи.
Паника поглотила его, все эти страшные взрослые проблемы всей тяжестью легли на его крошечные плечи.
Ему потребовалось три года, чтобы освоиться в том обшарпанном месте, принять тех товарищей по несчастью и — волей-неволей — стать одним из них, ведь усыновление было единственным шансом на спасение.
Этот шанс представился, когда ему исполнилось шесть.
Будучи сиротой, даже зная, что у него есть мать, он понимал, что мечтать о материнской любви — непозволительная роскошь. Три года в приюте научили его, как и остальных детей, что главное — просто иметь дом.
Он был миловидным и воспитанным мальчиком, поэтому его приметили, и под завистливыми взглядами других детей он уехал.
Это было странное, пугающее чувство, смесь предвкушения и страха.
Даже смирившись со статусом сироты, он не мог осознать, что теперь станет ребенком в чужой семье.
Когда его спросили, не против ли он сменить фамилию, он внезапно оцепенел и расплакался — всю ту боль и страх, которые он так долго сдерживал, прорвало наружу.
Он не сменил фамилию.
Потому что в тот момент он почувствовал, что он не настоящий сирота.
Они обращались с ним неплохо. Поскольку своих детей у них быть не могло, они действительно начали растить его как родного. Пройдя через первые дни неловкости и напряжения, он начал постепенно расслабляться, принимая свою новую жизнь.
Но жизненные испытания не заканчивались так легко.
Год спустя та женщина забеременела.
Холод вновь закрался в их дом. День за днем, ночь за ночью — как увядающие деревья за окном и потемневшее небо. Как те тихие перешептывания, которые он не должен был слышать, но о которых он молчал, делая вид, что ничего не знает.
Ребенок, сохранивший память с трех лет, понимал слишком многое.
Его вернули в приют. Под виноватыми взглядами супругов, которые когда-то забрали его с пустыми руками, он точно так же с пустыми руками вернулся обратно.
Как и в самом начале — ни с чем.
С тех пор он стал настоящим сиротой приюта.
Потому что с каждым годом шансов на то, что какая-то семья захочет его забрать, становилось всё меньше.
http://bllate.org/book/30340/3699755
Готово:
