Тан Суй с трёхлетнего возраста проявлял огромный интерес и талант к танцам, и родители отдали его учиться классическому танцу, которому он отдал целых пять лет.
Отец души не чаял в сыне, а мальчик рос очень понимающим. Тогда Лань Мэйи и помыслить не могла о справедливости старой мудрости про то, что мужчину, с головой ушедшего в страсть, еще можно вернуть. Поэтому, когда в их жизни появилась любовница, она даже не могла принять саму мысль о том, что подобная пошлая и мелодраматичная банальность может случиться с ней самой.
Когда-то столь любящие друг друга супруги, сорвав маски, не щадили друг друга. После того случая Лань Мэйи то и дело подозревала Тан Циншаня, а стоило мужу проявить малейшее нетерпение, как она, словно безумная, начинала припоминать ему все старые обиды. Разбив вдребезги всю домашнюю утварь, они успокаивались на пару дней, покупали новую, а затем всё повторялось сначала: новые ссоры и новая посуда, летящая вдребезги.
Поначалу маленький Тан Суй еще пытался набраться храбрости и помирить родителей, но папа с мамой совершенно не обрастали внимания на его слова. Позже, когда они начинали крушить вещи, он просто прятался в своей комнате, затыкая уши руками, и от каждого разбитого блюда, от каждой разбитой чашки его сердце сжималось от ужаса.
Позже Тан Циншань погиб в автокатастрофе: в его машину врезался большегруз, водитель которого заснул за рулем от усталости. Пережив тяжелейшую душевную травму и горе, Лань Мэйи и Тан Суй получили солидную компенсацию. Но счастье длилось недолго: за эти годы она привыкла полностью полагаться на мужа, не имела никаких профессиональных навыков и совершенно не умела обращаться с деньгами. В результате те деньги, что достались им ценой человеческой жизни, меньше чем за полгода были полностью выманиваны её новым бойфрендом.
Пожив какое-то время в глубине материка и едва сводя концы с концами, Лань Мэйи решила вернуться в приморский город, где прошла её юность, в надежде найти поддержку у младшей тёти.
Но злой рок словно насмехался над ней: добравшись до места, она узнала, что много лет назад тётя тяжело заболела и скончалась от тоски, так как племянница вышла замуж вопреки всем её предостережениям. Перед смертью тётя действительно оставила ей наследство, однако родственники по материнской линии полностью прибрали его к рукам.
В тот период какая-то кинокомпания обратила внимание на привлекательную внешность Лань Мэйи и поинтересовалась, не хочет ли та попробовать себя в шоу-бизнесе, гарантируя ей оглушительный успех. Было лишь одно условие: Тан Суя требовалось куда-нибудь пристроить, чтобы в будущем избежать лишних скандалов в прессе.
На самом деле к тому времени психическое состояние Лань Мэйи уже было нестабильным: она стала вспыльчивой и постоянно оскорбляла сына. Но услышав, что мальчика нужно отправить прочь, она словно с цепи сорвалась — сама не своя, с криками и кулаками вытолкала представителей кинокомпании за дверь, обзывая их последними словами.
Позже, когда из-за безденежья они снова оказались в тяжелейшем положении, она принялась попрекать Тан Суя, заявляя, что во всем виноват только он, лишивший её великолепного шанса.
Тан Суй думал, что, пожалуй, именно тогда в его жизни и появилось это горькое слово — задолженность.
— Значит, — тихо спросил Чэнь Боян, — тогда, когда учительница назвала твое имя, а еще в холле клуба... ты услышал звук разбитого стекла и поэтому не смог сдержать дрожь?
Тан Суй тихонько угукнул в ответ.
Поскольку в детстве родители во время ссор крушили всю посуду в доме, его тело навсегда запомнило этот страх. Из-за этого он до ужаса боялся звуков разбивающегося стекла или фарфора, а от любого неожиданного человеческого голоса его тело начинало дрожать.
Чэнь Боян произнес:
— Это называется психологической травмой.
Тан Суй посмотрел на него. На его лице застыло странное выражение — смесь отрешённого спокойствия и глубокого сострадания.
— У бедняков не бывает психологических травм, — сказал он. — Настоящая болезнь — это когда мясо на теле гниет и разваливается, когда льется много крови, а от дикой боли теряешь сознание. Вот это заслуживает называться болезнью.
Глядя на слегка покрасневшие уголки его глаз, Чэнь Боян внезапно почувствовал, как у него в горле встал ком — стало больно и тесно.
В обычные дни Тан Суй всегда казался холодным и отстраненным, и лишь изредка, когда Чэнь Боян выводил его из себя, он позволял себе проявить хоть какие-то живые эмоции. Сейчас же он напоминал комочек снега: слезы оставляли на его щеках едва заметные дорожки, похожие на тончайшие трещинки на льду. Освещенные светом далёких городских огней, они придавали ему какую-то хрупкую, трогательную красоту.
Кончики его глаз покраснели, круглые темные глаза ярко блестели, затуманенные влагой, влажные и пронзительные, отчего сердце невольно сжималось от нежности. Пытаясь сдержать плач, он закусил губу до еле заметных следов от зубов, и теперь она слабо розовела.
Чэнь Боян понял, что даже грусть Тан Суя была тихой и подавленной.
— Ты знаешь, почему я люблю ходить на школьную крышу? — вдруг спросил Тан Суй.
— Почему?
— Потому что там пахнет жасмином.
— Ты любишь жасмин?
— Мм, можно и так сказать.
Тан Суй перевел взгляд на их соединенные руки и тихо добавил:
— Ты слыхал о марке жасминового чая под названием Король обезьян?
Большинство детей не любят пить чай: их вкусовые рецепторы гораздо чувствительнее, чем у взрослых, и они предпочитают сладости. Но Тан Суй с самого детства пил с Тан Циншанем именно жасминовый чай. Возвращаясь домой после занятий, он всегда с удовольствием танцевал перед родителями те движения, которым его учили на уроках, словно красивый павлиний птенец, вызывая всеобщее умиление.
Тан Циншань подхватывал его на руки, сажал себе на плечи и бегал так вокруг двора, а когда они уставали, возвращались в дом и заваривали чайник жасминового чая. Тан Суй никогда не находил чай горьким — наоборот, этот чистый аромат вплетался в ночные сны, раз за разом заставляя его вспоминать те годы раннего детства, которые были еще не так уж плохи.
— Он предал семью очень рано, и далеко не один раз, — тихо проговорил Тан Суй, глядя на темные волны далёкого моря. — Но до тех пор, пока всё не вскрылось, он исправно играл роль хорошего мужа и отца.
— Как по-твоему, должен ли я тоже его ненавидеть?
Этот вопрос прозвучал скорее как шёпот и затерялся в порывах ветра, словно упавший лепесток жасмина.
Чэнь Боян не ответил. Вместо этого он прижал Тан Суя к себе еще крепче, устроившись щекой у него на прохладной шее, словно пытаясь передать всё тепло своего тела этой полной шрамов душе.
Тан Суй рассказывал ему о многом из своего детства.
О счастливых моментах, о том, что врезалось в память, о грустном — говорил обо всем, что приходило на ум, словно хотел выговориться на всю оставшуюся жизнь.
Заговорив о лете следующего года после того, как вскрылась измена Тан Циншаня, он вспомнил, что тогда ему было восемь лет. В те дни на уличных лотках была популярна карамель под названием Швейцарские леденцы — по пять манатов за полоску. Однажды, проходя мимо, Тан Суй не выдержал и начал упрашивать мать купить ему одну такую сладость. Ребенок кого-то из родственников, сидевший на руках у Лань Мэйи, тут же подхватил: мягкая карамель, мягкая карамель! — и залился громким плачем.
Стоял самый полдень, Лань Мэйи и без того раскалывалась голова от шума, и всю свою злость она сорвала на Тан Суе. Купив карамель, она прямо на глазах у сына швырнула ее в пересохшую канаву у дороги и зло бросила:
— Ешь! Иди подбирай! Ты же так умолял ее купить!
Продавец уличного лотка бросил на них странный, оценивающий взгляд. Тан Суй стоял, опустив голову и не произнося ни слова, а его лицо раскраснелось от палящего солнца.
Когда Лань Мэйи выходила из себя, она становилась ужасна. Она велела Тан Сую идти впереди, сама продолжая нести чужого ребенка, и каждые несколько шагов со злостью пинала мальчика в спину. Весь путь длиной в несколько километров Тан Суй прошел под эти удары, и домой вернулся в грязной одежде, сплошь покрытой следами от ботинок.
Под палящим солнцем детское самоуважение маленького Тан Суя вместе с той злополучной конфетой сгорело на дне сухой канавы, навечно застряв в том полудне.
Тан Суй вспоминал, что тогда, в тот момент, ему вовсе не было грустно — напротив, он чувствовал необычайное спокойствие. Но стоило ему увидеть это во сне, как по пробуждении он всегда заливался слезами.
Произнося эти слова, он снова плакал.
Сердце Чэнь Бояна пронзило острой болью, словно его кололи иглами. Они сидели в тесных объятиях, и он, глядя на эти покрасневшие глаза, впервые в жизни не знал, как именно утешить человека. Ему хотелось поцеловать Тан Суя, смыть эти слезы губами, но он боялся, что тот сочтет это проявлением неуважения, и еще больше боялся ранить эту хрупкую уязвимость.
Помолчав немного, Тан Суй медленно подался вперед и прижался губами к его губам.
Почти в тот же миг Чэнь Боян осторожно ответил на поцелуй. Сначала это были легчайшие касания, но затем чьи-то зубы приоткрылись, и их языки сплелись в медленном танце.
Этот поцелуй не был ни чувственным, ни томным — от него веяло слезами, просоленными горечью и болью.
Это был их самый первый поцелуй на двоих.
Острастившись, они еще какое-то время сидели, тяжело дыша и глядя друг другу в глаза, пока снова не слились в поцелуе — словно два маленьких зверька, согревающих друг друга, обменивающихся теплом дыхания и постепенно исцеляющих раненые сердца.
Лишь когда мысли окончательно прояснились, Тан Суй с опозданием осознал, что сидит на коленях у Чэнь Бояна. Покраснев до кончиков ушей, он спросил:
— Скажи... почему ты сегодня вообще пришел ко мне?
— Хотел сыграть тебе на гитаре, — Чэнь Боян ласково коснулся губами родинки под его ресницами, и его голос звучал мягко и тепло.
Тан Суй вдруг что-то вспомнил и отвел взгляд:
— Вообще-то ты мог бы поиграть на гитаре кому-нибудь из других друзей. Вовсе не обязательно было приходить именно ко мне.
Чэнь Боян опешил от этого внезапного, ни к селу ни к городу заявления:
— Каких еще друзей?
— Ну, того... у школьных ворот... того красивого парня, — Тан Суй помогал ему вспомнить. — Вы выглядели очень близкими.
Чэнь Боян не удержался от смеха и пояснил:
— Это мой старший брат.
Щеки Тан Суя вспыхнули:
— Вы не очень-то похожи.
— Мы же не близнецы.
Прижавшись кончиком носа к его носу, Чэнь Боян произнес низким, серьезным голосом:
— Тан Суй, неужели в твоем сердце ты и правда считаешь меня просто другом?
Тан Суй поскреб себя за ухом. Конечно, друзья не целуются и не ходят за руки, но ведь они действительно сделали всё это под маской друзей. И в то же время он абсолютно ничего не знал о Чэнь Бояне — лишь то, что тот пользуется новейшей моделью зарубежного смартфона.
Он уже начал жалеть о том, что поддался сиюминутному порыву и поцеловал Чэнь Бояна — это было донельзя глупо.
Посидев молча еще немного, Тан Суй посмотрел на него и неуклюже сменил тему:
— Играй на гитаре.
Уголки губ Чэнь Бояна тронула понимающая улыбка. Он легонько чмокнул Тан Суя в уголок рта и аккуратно усадил на скамейку.
— Жди здесь.
С этими словами он встал и направился к машине за чехлом с инструментом. Его силуэт в лунном свете казался донельзя мягким.
http://bllate.org/book/30257/3688615
Готово:
