Фу Сицзэ вытащил его из шкафа и отнёс на кровать. Тогда Синь Ай исхудал до одних костей, стал совсем невесомым, легким пушинкой. Он больше не был тем Синь Аем, который беззаботно и страстно носился по футбольному полю, ярким и живым.
Однако сердце Фу Сицзэ сжалось от боли, словно его кто-то царапнул. Он ступил в самую глубокую бездну своей жизни — и пошёл на это без малейших колебаний.
Он уложил Синь Ая на кровать и, даже не рискнув сначала заняться его ранами, обнял его и ласково зашептал:
— Боль больше не вернется. Я подую, и сразу перестанет болеть.
Синь Ай послушно прижался к его груди, ожидая, пока тот подует.
Фу Сицзэ принялся сдувать воображаемую боль с ранок на его щеках, а затем снова спросил:
— Всё ещё болит?
Синь Ай жалобно протянул:
— Всё ещё болит.
Тогда Фу Сицзэ продолжил дуть.
Провозившись так всю ночную напролёт, Синь Ай наконец заснул.
Когда на следующий день Синь Ай пришёл в себя, он уже вырвался из оков галлюцинаций. Он увидел Фу Сицзэ и понятия не имел, как тот забрался к нему на постель, но, впрочем, догадывался, в чём дело. Он лишь мрачно и с ноткой своенравия уставился на мужчину, который видел все его жалкие и безобразные стороны.
Именно тогда все поняли, что Синь Ай тяжело болен. Ему полагалось бы пройти курс психотерапии, но из-за изуродованного лица Синь Ай категорически избегал людей и яростно сопротивлялся любому лечению.
Он противился даже пластической хирургии. Раз уж он всё равно не собирался до конца жизни выходить из дома, какая разница, красив он или уродлив? Он знал, что уродлив, но в его спальне не было зеркал, поэтому он себя не видел, а если он не будет выходить на улицу, то и другие не увидят.
Пусть себе тихо остаётся уродцем.
Это Фу Сицзэ, с одной стороны, не сводил с него глаз, чтобы помешать причинить себе вред, а с другой — возил его по большим и малым больницам как в стране, так и за рубежом, постепенно восстанавливая его внешность.
Синь Ай перенёс одну операцию за другой. В те дни, лежа на операционном столе и глядя на врачей, он порой ошибочно принимал их за духов в рисованных шкурах — тех самых, что сшивают и латают его превратившуюся в лохмотья кожу.
Синь Ай всё-таки был молод, поэтому даже после пластических операций восстанавливался стремительно. К тому же семья Синь не испытывала недостатка в деньгах: Фу Сицзэ нашёл для него самых лучших пластических хирургов как внутри страны, так и за её пределами. На это ушло три года — кожу Синь Ая зашили обратно. До былого пика красоты ей было немного далеко, и при внимательном рассмотрении всё ещё можно было заметить послеоперационные шрамы, но его природные данные оказались настолько великолепными, что даже вдали от вершины он оставался потрясающе красивым.
В тот год Синь Аю исполнилось двадцать четыре.
Именно в этом возрасте Фу Сицзэ признался ему в любви.
Синь Ай вовсе не был удивлён. Фу Сицзэ, должно быть, любил его безумно, раз оставался рядом с таким уродливым и безумным человеком, пытаясь вытащить его из грязи.
Но душа Синь Ая уже была испещрена тысячами ран от многолетней депрессии, бредовых расстройств и череды операций. Его ровесники в этом возрасте пылали жизнелюбием, а Синь Ай был мертвенно-тусклым, словно застоявшийся и безжизненный водоём.
Чем ему было любить? Больной, безумный, эксцентричный и мрачный, он был лишён даже базовой эмоциональной стабильности, необходимой для романтических отношений.
Он предельно спокойно сообщил Фу Сицзэ:
— Я не могу дать тебе ничего.
Фу Сицзэ лишь легко улыбнулся:
— Ты не рыба, откуда тебе знать, в чём радость рыбы? Синь Ай, мне достаточно уже того, что я могу находиться рядом с тобой.
С тех пор они начали встречаться.
Однако даже в отношениях всё складывалось не слишком гладко.
Даже обретя прежнее лицо, Синь Ай по-прежнему не выходил из дома. Он не мог, подобно обычным влюбленным, ходить на свидания, в кино, на выставки или путешествовать...
Левая щека, рука и грудь Синь Ай были обожжены в огне и перенесли множество операций. Пусть на них не осталось открытых ран, прикосновения неизменно казались ему болезненными и вызывали болезненную чувствительность. Синь Ай не любил, когда до него дотрагивались — это было неприятно.
Половое влечение Синь Ая угасло почти полностью, и к близости он не испытывал никакого интереса.
Фу Сицзэ коротал с ним вечера за просмотром фильмов и документалок, просил домашних поваров готовить для них изысканные ужины, а ещё умел смешивать коктейли.
Обниматься и целоваться Фу Сицзэ позволял лишь наполовину — затрагивая только нетронутую сторону.
Интимную близость Фу Сицзэ строго распланировал: ровно раз в неделю.
Преодолевая спотыкания и преграды, их чувства постепенно стабилизировались.
Синь Ай понемногу шёл на поправку. Не так давно он пообещал Фу Сицзэ отправить свои картины на конкурс, а если займёт призовое место — выбраться вместе куда-нибудь поесть и отпраздновать.
Тогда Синь Ай думал, что сможет начать всё сначала: попытаться жить как обычный человек, наслаждаться жизнью и любовью.
Он даже подумывал завести с Фу Сицзэ кота. Когда Синь Ай рисовал в мастерской на втором этаже, он не раз видел, как Фу Сицзэ подкармливает животных. Те бродячие кошки, что забегали во двор виллы, уже привыкли к нему: если раньше они норовили поцарапать при первом же прикосновении, то теперь, завидев Фу Сицзэ, послушно ложились на спину, позволяя гладить себя сколько душе угодно.
Впервые после того страшного пожара Синь Ай начал стремиться в будущее.
А затем у него случилось расщепление личности.
Синь Ай услышал, как в его груди рушится звук разбитой мечты.
Раздвоение личности у Синь Ая на самом деле имело вполне объяснимые предпосылки.
Когда его терзали физические и душевные муки, когда в лабиринте иллюзий стиралась грань между вымыслом и реальностью, Синь Ай не раз представлял: как было бы хорошо, если бы того пожара не случилось? Не будь его, он, пожалуй, прожил бы жизнь гордо и вольно.
При такой сильной одержимости появление второй личности было самым естественным делом.
Но когда расщепление стало реальностью, Синь Ай оказался не в силах с этим смириться.
Он уже победил депрессию и бред — как теперь одолеть раздвоение личности?
Он больше не был двадцатилетним юношей. Ему уже почти стукнуло тридцать.
Двадцатилетний Синь Ай был совсем молодым: даже изнурённый болезнью, он сохранял мужество бороться и сопротивляться.
А у почти тридцатилетнего Синь Ая осталась лишь усталость и превратности судьбы, высеченные ударами жизни.
К тому же Фу Сицзэ явно больше нравилась его расщепленная личность — этот другой он по крайней мере умел радовать Фу Сицзэ, а не лежал бревном и в постели, и вне её, подобно ему самому.
Синь Ай чувствовал себя чёрной дырой, порождённой источником негативной энергии, которая пожирала жизненные силы живого человека. Фу Сицзэ не видел рядом с ним ни малейшего намёка на будущее.
Этим полднем Синь Ай неподвижно сидел перед мольбертом в художественной мастерской, размышляя о прошлом, настоящем и грядущем.
Пока снизу не донёсся тихий звук подъезжающего к усадьбе автомобиля.
Синь Ай скосил взгляд на окно: за ним царила кромешная тьма. Незаметно наступила глубокая ночь.
Как же быстро летит время. Он просидел так с самого полудня до наступления темноты. Фу Сицзэ вернулся, а значит, и ему самому пора принять решение.
Некокоторое время Синь Ай ошеломлённо смотрел в темноту за окном, после чего из спальни послышался стук в дверь. Старый дворецкий Ин Чжэнь произнёс хриплым и мягким голосом:
— Молодой господин, господин Фу вернулся.
Синь Ай равнодушно отозвался:
— Понял, я сейчас спущусь.
Старый дворецкий удалился.
В тусклом свете Синь Ай бросил прощальный взгляд на холст — даже сейчас всё ещё было не поздно уничтожить эту картину.
Но Синь Ай не стал этого делать.
Он поднялся, отложил кисть и отказался от борьбы.
По заведённой привычке Синь Ай заглянул в ванную, чтобы вымыть руки.
После начала их отношений они однажды переехали, и в ванной нового дома, разумеется, вновь появилось зеркало.
Стоило Синь Аю поднять голову, как он встретился взглядом со своим отражением.
Белая пижама, рассыпанные по плечам длинные волосы, бледность и мрачность — он выглядел сущим призраком.
Не спеша вытерев руки насухо, Синь Ай вышел из ванной. Подумав о чём-то, он достал с прикроватной тумбочки плюшевого длинноухого кролика, взял его за уши, спустился вниз и отыскал Фу Сицзэ в дегустационной зоне первого этажа.
Фу Сицзэ увлекался барным искусством, и убранство нового дома куда лучше соответствовало их вкусам и привычкам. На первом этаже оборудовали дегустационную зону в стиле барокко: шкафы у стен ломились от разнообразных коллекционных вин, а полки за барной стойкой были заполнены бокалами и барным инвентарём.
Мужчина колдовал над коктейлем в своём личном баре. Поскольку он только что вернулся с работы, на нём всё ещё был дневной костюм, правда, в более расслабленном виде: пиджак был небрежно брошен в сторону, а верхние пуговицы чёрной рубашки расстёгнуты.
С холодным выражением лица и аурой неприступности он выглядел несколько сурово, но природная привлекательность брала своё: правильные и чёткие черты лица, плавные линии скул. Он бесстрастно встряхивал шейкер, но в этом движении было нечто неотразимое.
Заметив Синь Ая, он ожиобрённо просиял и с улыбкой позвал:
— Иди сюда, выпьем.
Синь Ай прямиком направился к нему, держа в руке игрушечного кролика. Усевшись на стул у барной стойки, он опёрся правым локтем о столешницу, подпёр ладонью подбородок и принялся наблюдать за тем, как Фу Сицзэ смешивает напитки.
Фу Сицзэ не курил, но выпивал — впрочем, это можно было понять. Жизнь в современном ритме и так полна стресса, а тут еще он связался с тяжелобольным бойфрендом — нагрузка возрастала вдвойне, так что без крепкого алкоголя было не обойтись.
Поскольку он выпивал понемногу каждый вечер, приготовление коктейлей превратилось у него в мышечную память, и все движения Фу Сицзэ выполнял с предельной, текучей плавностью.
По правде говоря, этот мужчина обладал потрясающей, сбивающей с ног привлекательностью, а за процессом того, как он колдовал над напитками, было поистине приятно наблюдать.
Сегодня Фу Сицзэ вернулся чуть позже обычного: до него дошли слухи, что тот человек вернулся в страну, отчего он слегка встревожился и просидел в одиночестве полдня в офице, прежде чем решиться ехать домой.
Шестая годовщина их отношений — по идее, её следовало отпраздновать. Но Синь Ай не из тех, кто станет разделять подобные празднества, да и сам Фу Сицзэ не решался устраивать сюрпризы или готовить церемонии, ведь в девяноста процентах случаев Синь Ай просто замер бы с предельным неудовольствием на лице.
Поэтому было достаточно посидеть вот так, выпить по бокалу вина. Лишь бы он оставался рядом.
Фу Сицзэ перевёл взгляд на сидевшего напротив Синь Ая.
Из-за того, что Синь Ай постоянно сидел дома, на нём была удобная белая шелковая пижама, а густые длинные волосы шёлковым каскадом спускались до самой поясницы. Лицо под этой завесой волос — точёное, бледное, мужественное, прекрасное и в то же время отмеченное едва уловимым налётом аристократизма. Из-за хронической болезни в его взгляде таились тени меланхолии и своенравия.
Он подпирал щеку рукой, слегка наклонив голову, отчего была видна простая серебряная серёжка, зажатая в мочке правого уха.
Даже растеряв двадцать-тридцать процентов своей былой красоты из-за перенесённых травм, Синь Ай оставался завораживающе прекрасен.
Когда он вот так чуть запрокидывал голову, глядя на тебя, от этого зрелища сладко замирало сердце.
Нет, пожалуй, стоило сказать иначе: даже тогда, когда Синь Ай был обезображен, Фу Сицзэ всё равно считал его красивым. Странная, пугающая красота, цепляющая до глубины души — из-за неё Фу Сицзэ одно время подозревал, что у него какие-то извращённые и диковинные наклонности.
Вот только сам Синь Ай никогда не был счастлив.
Их роман строился исключительно на страданиях Синь Ая.
Стоило поцеловать его или обнять — ему становилось плохо, даже близость не приносила облегчения.
За этими мыслями коктейль был готов.
Фу Сицзэ взял салфетку, тщательно стёр капли воды со стенок бокала и лишь после этого подвинул напиток Синь Аю.
http://bllate.org/book/29687/3612040
Готово:
